ЛитБлог
Книжные новинки и рецензии на них
Filed under романы

Автор этой книги Ника Пугачева, так же как и ее героиня, родилась на БАМе, а ныне учится на факультете политологии МГУ. Это вовсе не значит, что роман “Золушка” – незатейливая автобиография. То, что происходит в судьбе героини романа, случается с каждой девушкой: любовь и расставание, гибель чувств, поиск своего призвания и обретение нового счастья.

Весь сюжет дебютного романа Ники Пугачевой укладывается в одни сутки. Но что это были за сутки! “Золушка” - это не только роман, выбивающий слезу из всякой городской барыши, это еще и энциклопедия русской жизни, бессмысленной и беспощадной.

“Когда меня спрашивают (а меня, конечно, всю жизнь спрашивают), не родственницы ли мы, я, как правило, отвожу глаза и говорю, что Алла Борисовна не любит об этом распространятся”, - говорит Ника Пугачева.

Публикуем отрывок из романа “Золушка”:

Часть I

Наверное, в какой-то момент я запела эту песенку вслух, потому что с задних сидений донеслось радостное – “Коль, давай тоже что-нибудь споем”, свидетельствующее о том, что традиция выпивать в промежутке между пограничным контролем и посадкой в самолет останется с русскими туристами навсегда, что бы ни происходило в мире. Эту парочку (явно супружескую, а не какую-нибудь другую – красномордый мужик и пергидрольная тетка; созданы друг для друга) я заметила еще в аэропорту, а законов подлости никто не отменял, и ближайшие три часа мне придется провести в их обществе – они будут допивать то, что не допили в терминале, смеяться, громко разговаривать и даже, может быть, петь песни, а когда самолет приземлится в Домодедово – они, конечно, зааплодируют, потому что думают, что так принято. Я не умею спать в самолетах, но это совершенно не значит, что вот такие попутчики доставляют мне какое-то удовольствие – да прямо скажем, меня от них просто тошнит, особенно когда песенка про “видишь это все в последний раз” на автоповторе крутится в моей несчастной голове со вчерашнего вечера даже без перерыва на сон, потому что и во сне она тоже звучала.

Нет, конечно, все не так драматично – и небо я еще не раз увижу, и море наверняка тоже, но более детально свою новую жизнь я себе представить пока не могу. А она начнется уже совсем-совсем скоро. Вот только пограничница в аэропорту поставит мне в паспорт штампик о пересечении границы, – и все.

О том, что та жизнь, которой я жила до сих пор – она не навсегда, – я, конечно, думала давно; никаких иллюзий по этому поводу у меня никогда не было. И чем чаще Бобер повторял мне, что боится меня потерять, тем больше я думала о том, что я, в свою очередь, очень хочу потерять его. Потерять, конечно, не в мрачно-кладбищенском смысле, а просто – чтобы он исчез из моей жизни, и чтобы больше ни его, ни всего остального (собственно, того, что до сих пор и было моей жизнью) у меня не было. Свобода, как известно – это осознанная необходимость. Вот я ее и осознала – взрослая же девочка уже, в конце концов.

Бобер приедет меня встречать, мы сядем в машину, и я скажу ему: “Знаешь что, я тут долго думала, в общем, высади меня, пожалуйста, вот тут, у метро. И не звони мне больше никогда. И не спрашивай ни о чем. Исчезни”.

Главное – произнести это быстро, без запинки, как стихотворение про елочку на новогоднем утреннике в первом классе. Оттарабанила – и все, и садись, никто тебя больше не замечает. Хотя, конечно, машина – не лучшее место для таких разговоров. Во-первых, Валера, водитель – хоть и свой, но все-таки посторонний, разговор в его присутствии – это уже будет шоу, а шоу я совсем не хочу. А альтернативных вариантов всего два – или сразу в аэропорту, сказать и, не оглядываясь, – к стоянке такси. Или – уже дома, на пороге. Он зайдет первым, а я – “Знаешь что, я тут долго думала…” – и захлопнуть дверь.

Вообще, конечно, о содержании монолога надо было подумать более основательно. Минимализм – это хорошо, лишних слов не люблю, но надо ведь сказать ему хотя бы, что никакого другого у меня нет, и я ухожу не “к”, а “от”, и это “от” в последнюю очередь значит – от него. Не от него. То есть и от него тоже, но не только.

Я даже не знаю, куда я уйду. Наверное, к сестре, но что значит уйти к сестре, если за ее квартиру плачу я, и плачу те самые деньги, которые дает мне он, Бобер и от которых я тоже собираюсь уйти. Полторы тысячи долларов в месяц – мелочь, конечно, но ни я, ни Катька самостоятельно таких денег не заработаем. А еще за университет надо платить. И вообще. Да, новую жизнь определенно можно считать прекрасной – особенно если вообще ничего не знаешь. Где жить, на что жить. С кем жить, в конце концов.

Эти два идиота, которые сзади – вот они, конечно, счастливые люди. В тетке тембр голоса выдает абсолютно счастливого человека. И громкость тоже. И пулеметная частота выдаваемых слов. Мужик, кажется, уже заснул, а ей по барабану – говорит и говорит. “Новотель” ей не нравится, ага. Не москвичи, значит (что, в общем, и так заметно).

- Но одну-то ночь перекантоваться можно, – тараторит тетка. – Завтра вечером будем в Иркутске, машина у Гриши хорошая, к утру будем в ***. Коля, ты че, спишь, что ли?

К утру, значит, будут в ***. Забавно все-таки жизнь устроена – самые неприятные люди, какие только бывают, оказываются твоими земляками. И где – на Лазурном, мать его, берегу, а не в Красноярске или хотя бы в Москве.

Вдвойне забавен сам факт того, что люди из *** теперь отдыхают в Ницце (или в Антибе, или в Каннах – таких деталей я не знаю, не успела подслушать). Видимо, жизнь в наших краях как-то совсем сильно поменялась – растет благосостояние трудящихся, растет. Даже странно, чем мне не хочется хотя бы съездить посмотреть на родной город, на родной дом. Хотя, если разобраться, странного-то ничего и нет. Я очень хорошо помню тот день, когда я поняла, как сильно я ненавижу этот город.

Часть II

Когда я буду старенькая и богатая, то, кроме собственного центра современного искусства и школы для одаренных детей, у меня, конечно, будет свой ресторан – не то чтобы я мечтала стать ресторатором, просто как-то хочется взять реванш за все плохие заведения общепита, в которых мне приходилось бывать и которых на свете гораздо больше, чем хороших. Запомните – у меня будет свой ресторан, и я даже знаю, как он будет называться.

Название, конечно, дурацкое, и поэтому я даже не боюсь, что кто-то украдет его у меня, прежде чем я стану старенькой и богатой. Ресторан будет называться “Магистраль” – в честь первого ресторана в моей жизни.

Это было, в общем, достаточно трогательное заведение – грязные, но зато очень большие окна, зеркала, накрахмаленные, несмотря ни на что, скатерти, стервозные и при этом почему-то ужасно милые официантки, пластмассовые вазочки, в которых, кажется, никогда не было цветов, и смешной лабух в галстуке-бабочке. Дурацким названием заведение было обязано, разумеется, Байкало-Амурской магистрали, одной из столиц которой заслуженно считался наш город.

Комсомольская путевка, по которой мои родители приехали в эти края, наверное, была проклятием нашей семьи. Я не хочу вставать в героическую позу и говорить, что я была счастлива родиться в этой жопе. Нет, мне бы как раз хотелось родиться в Москве или в Ленинграде, и шансы на это у меня были, если бы не маразматическая семидесятническая романтика, помноженная на неплохие по тем меркам северные заработки (“длинный рубль” тм), пригнавшая сюда вначале маму, а потом и отца. Свою свадьбу они праздновали в этой “Магистрали”, в “Магистрали” же отмечали мое появление на свет, а потом магистраль (которая без кавычек, в смысле Байкало-Амурская) загнулась, и даже когда идиотка учительница литературы спросила нас, как расшифровывается БАМ, я сказала – Большая Амурная Магистраль, учительница поставила мне кол, но “Амурная магистраль” стала в нашем кругу поговоркой – “О, у них амурная магистраль приближается к финишу”.

Так вот, в те времена, когда я уже считала себя взрослой девочкой, ни БАМа, ни северного завоза, ни тем более “длинного рубля” уже не было; не было вообще ничего – ни нормальной еды, ни одежды, ни денег, и я до сих пор не очень хорошо представляю себе, каким образом отцу удалось заработать те сто или сто пятьдесят долларов, на которые к моему шестнадцатилетию он купил мне модное китайское пальто и повел нас с мамой и Катькой в “Магистраль” на праздничный ужин.

Часть III

Мне с самого начала не нравилась эта идея. Не в том смысле, что я боялась ресторанов – нет, напротив, мы (я и мои подруги) уже переросли стадию “гулять с мальчиками” – мальчики нас уже интересовали не очень, зато интересовали “дяденьки”. Дяденькам было по двадцать пять-тридцать лет, дяденьки нигде не работали, но ездили на хороших праворульных машинах и даже вполне неплохо одевались. Обсуждая с девчонками этих дяденек, мы почему-то старались не касаться в своих разговорах рода их занятий, ориентируясь на традиционное в наших краях “меньше знаешь, крепче спишь”, хотя понимали, конечно, что и Дима, и Максим, и Игорь, и Николай – все они бандиты.

Слова “бандит” мы не боялись. Бандит – это не статья из уголовного кодекса, это просто профессия, причем, чего уж там, гораздо более приличная, чем, скажем, железнодорожник. Или учительница. Кем работаешь? – Бандитом. По-моему, нормально. Но как-то более подробно этих тем касаться не хотелось, слово “дяденьки” звучало симпатичнее. Дяденьки угощали нас мороженым и вином, иногда (мне это, правда, только еще предстояло – я умела держать дистанцию) приглашали к себе в гости, а если в гости было нельзя, то в баню или в более модный, чем “Магистраль”, ресторан, который назывался “Три медведя”, и хозяин которого Давид Гобечия тоже был дяденькой – у моей одноклассницы Оли Павлюк уже три недели продолжался бурный роман с ним, и Давид даже обещал Оле ради нее уйти от жены, чему мы, конечно, не очень верили, потому что давидова жена – двухметрового роста литовка Юрате – была в их семье бесспорным начальником и даже, по слухам, иногда поколачивала Додика, хотя тот клялся, что нос ему сломали какие-то приезжие в переулке Первостроителей (хотя приезжих у нас в городе, конечно, не было).

Так вот, “Три медведя” – это было модное место, а в “Магистрали” гулял достаточно специфический контингент. Во-первых, милиционеры линейного отдела (к вопросу о том, приличная ли профессия бандит – по-моему, быть ментом – гораздо менее приятно; я, между прочим, и сейчас так считаю) внутренних дел, во-вторых – с полуметровыми прическами и в гипюровых юбках тетки из городской администрации (глава города Николай Самойлович по прозвищу “Коля-жид” предпочитал “Трех медведей”) и отдела социального обеспечения, и в-третьих – проезжавшие через наши края по дороге домой ветераны мест лишения свободы, еще не очень ориентирующиеся в рыночной экономике и предпочитающие проверенные заведения, “а не эти хачовники, в которых шашлык из собачатины”.

Ни та, ни другая, ни третья категория меня совершенно не привлекали, и я без особого восторга ждала этот ужин, понимая, что отказываться от него – значит обидеть папу, а говорить папе, что пойдем-ка лучше в “Три медведя” – это риск создать неловкую ситуацию, неизбежную при ответе типа “Дочка, нет денег”.

В общем я ждала того вечера примерно с тем же нехорошим чувством, с которым я сейчас жду встречи с Бобром.

Часть IV

Я и очередь на паспортный контроль выбрала самую длинную; формально – чтобы встать подальше от земляков, которые, честно говоря, уже начали меня доставать. На самом деле – чтобы еще хоть на пятнадцать минут отсрочить эту встречу. Страусиная позиция (Боже, где я таких выражений нахваталась?!), конечно, но что ж поделаешь, не всем же Бэтменами быть.

Тем более что я никогда и не хотела быть Бэтменом, а вот, например, пограничником Карацупой – очень даже хотела. Наверное, все дело в том, что я всегда хотела, чтобы у меня была собака, а более легкого способа, чем стать пограничником, не знала – родители были категорически против животного в доме. Как, кстати, звали собаку Карацупы? Мухтар? Нет, Мухтар – это было такое кино с Юрием Никулиным. Помню, видела в детстве по телевизору творческий вечер Никулина, и его кто-то спросил, выживет ли Мухтар (в фильме это не было показано). Никулин ответил – “Он постарается”. Боже, мне сейчас тоже нужно именно постараться, а я вместо этого зачем-то думаю про пограничников. Кстати, почему? Ах, да – это же пограничный контроль. Вообще интересно, как все изменилось всего за несколько лет. Раньше пограничник – это был брутальный мужчина с собакой, который сидит где-то далеко на заставе и кого-то ловит, а теперь – теперь это телочка в стеклянной будке, которая ставит печати в паспорте.

Часть V

Впрочем, когда мне было шестнадцать лет, я, конечно, никаким пограничником быть не хотела. Я вообще не помню, чего мне тогда хотелось, может – выиграть конкурс Чайковского? Ну, может быть. Выйти замуж по любви? Точно нет – в наших условиях это значило не “по любви”, а “за алкоголика”, потому что наши дяденьки в основном были либо женаты, либо совершенно не хотели связывать свою жизнь с кем бы то ни было, а все остальные мужчины города были если не алкоголиками, то какими-то совсем неприличными обсосами, как тот официант в “Магистрали”.

Звали его, кстати, очень по-литературному – Иван Денисович, его жена работала в горадминистрации, а дочка Варвара училась в моей школе классом старше и, наверное, выросла бы второй (после меня, конечно) красавицей города, если бы за два дня до четырнадцатилетия ее не зарезал в подъезде какой-то ухажер из дембелей. Портрет ухажера, наверное, до сих пор висит на стенде с надписью “Помогите следствию” у городской ментовки, но никто, конечно, следствию помогать не стал, тем более что ухажер, судя по всему, первым проходящим поездом удалился в сторону Тынды и потерялся навсегда. А случай с Варварой, вопреки любой логике, не вызвал у меня никакого сочувствия к Ивану Денисовичу, сама не знаю почему – наверное, потому что меня в нем ужасно раздражало то, что он так и не вышел из своих восьмидесятых, когда официант единственного в городе ресторана был практически главным человеком города, и мог позволить себе смотреть на окружающих эдаким барбосом, с псевдоаристократическим презрением а-ля Булат Окуджава, которое с годами так и не было им изжито, но мутировало до какого-то тошнотворного состояния.

Наверное, из-за этой тошнотворности я промолчала, когда папа голосом туриста, зачитывающего реплики из разговорника, произнес: “Бутылку шампанского и четыре жульена”. Мне еще не раз придется сталкиваться с этим совковым стереотипом (в ресторане нужно есть жульен), тогда я еще ничего такого для себя сформулировать не могла, понимая при этом, что даже в этой сраной “Магистрали” лучше съесть тарелку борща и (ладно уж, праздник все-таки) какой-нибудь тортик. Иван Денисович (прекрасно, между прочим, знающий папу – хотя бы потому что папа вместе с родительским комитетом помогал ему хоронить Варвару) несколько раз обмерил каждого из нас самым презрительным из всех возможных взглядов, что-то пробурчал и уполз в сторону кухни – я так подробно об этом рассказываю, чтобы было понятно, что настроение у меня в тот вечер с самого начала было так себе. А уж к тому моменту, когда я пошла в туалет (интересно, хотя бы сейчас, в две тысячи восьмом году, там появилась туалетная бумага?), меня вполне можно было бросать на передовую еще не закончившейся тогда первой чеченской кампании – одним своим взглядом я, наверное, могла бы уничтожить любого Шамиля Басаева вместе с Салманом Радуевым и прочими Рулонами Обоевыми.

И вот в такой момент передо мной появился Иван Денисович.

- Ника, – сказал он мне. – С вами хотел бы поговорить Олег Павлович.

Часть VI

Валеру (44 года, разведен, подполковник ВДВ, орден Красного знамени, заработанный под Кандагаром, и почетная грамота ООН за Приштину, водитель Бобра и мой хороший приятель) я заметила издалека – он стоял у газетного киоска и махал мне рукой. Валера был один, и я могла бы предположить, что Бобер ждет меня в машине, если бы я не знала, что Бобер не переносит одиночества, особенно если это одиночество замкнуто в коробку автомобиля, тем более припаркованного на не самом уютном в мире домодедовском паркинге.

- Привет, красавица, – Валера обнял меня и, подхватив мой чемодан, пошагал в сторону стоянки. Он явно не в духе, и не скрывает этого, не понимая, что его плохое настроение превращает мое плохое настроение во что-то совсем ужасное и депрессивное.

- Валера, – прокричала я ему в спину (а я ведь даже с ним еще не поздоровалась!), – а Борис в машине?

- У Бориса Андреевича дела в городе, – не оборачиваясь, пролаял Валера, но в его голосе я все-таки уловила ту непередаваемую нежность, которая свойственна только личным водителям богатых дяденек и только в разговорах с любовницами (а ни в коем случае не с женами!) патронов. Значит, по дороге успеем поговорить и все выясним.

Часть VII

Темно-синий “БМВ икс-пятый”, используемый Бобром для непарадных выездов, стоял у самого выхода из аэропорта. В детстве в какой-то книге (наверное, я злоупотребляю скобками, но в наше интернетное время они, мне кажется, очень здорово играют роль гиперссылок; так вот, хочу дать ссылку на вот это – в какой-то книге – иногда я горжусь, что именно мое поколение стало последним поколением неповторимых людей – каждый из нас, страдая от недостатка книг и от желания что-нибудь прочитать, читал в детстве все, что попадалось под руку – от Набокова и Фаулза до “Книги о вкусной и здоровой пище” и отрывных календарей. Именно поэтому мы выросли такими разными и, в общем, прикольными – совсем не похожими на нынешних двадцатилетних, у которых “обязательная программа” – от Кундеры до Гарри Поттера, – настолько необъятна, что исключает возможность какой-либо индивидуальности) я читала о том, что дубленка – это прямой потомок кулацкого тулупа, а дискотека – наследник нэпмановского кабака. Сравнение, конечно, достаточно глупое, но всякий раз, когда я вижу этот внедорожник, я думаю о том, что передо мной – тот самый трактор, на котором ездил покойный папа моего Бобра и на котором сам Бобер мечтал кататься в детстве.

Совершенно не верю в эти фрейдистские приколы про комплексы владельцев больших автомобилей. Фрейд, конечно, был умный мужик, но в Советском Союзе он все-таки не жил, а Советский Союз (наша, между прочим, родина) – это, с какой стороны на него ни посмотри – уникальный эксперимент, и в первую очередь – эксперимент психологический.

Может быть, сейчас я скажу что-то людоедское, но мне кажется, что коллективизация, жертв которой у нас принято оплакивать, была достаточно гуманной акцией. Миллионы погибших, вымощенный костями Беломорканал, разоренная деревня и так далее – это, конечно, высокая цена, но другой цены, которую следовало заплатить за избавление от этого враждебного любому живому человеку затхлого и ультратоталитарного крестьянского мира (“мiра”, как написал бы Лев Толстой) – другой цены никто не придумал. Люди деревенского происхождения – будь у них хоть десять дипломов о высшем образовании, пять кандидатских и семь докторских степеней и сто миллиардов долларов на потайных счетах – они никогда не скроют своего ублюдочного культурного и генетического кода, в котором навсегда останется вот это – лошадь накормил, сам набухался, жену избил, лег в лужу собственного говна и спит. Бобер – богатый человек и сын колхозника – может служить лучшей иллюстрацией моей людоедской теории.

Кстати, вы заметили, что у меня – гуманитарное образование?

Часть VIII

Каширка в это время суток, разумеется, стоит, Валера включил “Наше радио” (так-то он слушает “Шансон”, но стесняется меня, почему-то полагая, что “Наше” чем-то лучше “Шансона”; по-моему, разницы никакой – разве что в песнях про несчастную тюремную долю меньше пафоса, чем в стонах подростков, осваивающих электрогитару; впрочем, может быть, все дело в том, что я сама когда-то любила “Наше радио”) и рассказывает мне, что Бобер очень хотел меня встретить, но в последний момент ему позвонила его в очередной раз беременная жена (между прочим, еще один аргумент в пользу того, чтобы расстаться!) и попросила побыть остаток дня с ней, и он отменил даже ужин с начальником департамента из МЭРТа, и сказал Валере встретить меня и отвезти домой, и еще сказал, что приедет ко мне как только успокоит жену, а если не успокоит, то тогда нарочно поругается с ней и все равно приедет ко мне.

Какой все-таки негодяй! А ведь вначале приличным человеком казался. Вначале – это четыре года назад, когда я приехала в Москву погулять (честно говоря, зная при этом, что погулять-то я погуляю, но останусь в этом городе обязательно – не знаю, как, но останусь), остановилась у Оли Павлюк (которая, похоронив своего Додика, к тому времени превратилась в отличницу-студентку Российского государственного гуманитарного университета и почти настоящую москвичку), жившей, между прочим, в симпатичной двухкомнатной квартире на улице Садовой-Триумфальной. Понятно, что квартира была съемная, и понятно, что на стипендию такую квартиру не снимешь – но в том, что Оля не пропадет, я не сомневалась никогда, и поэтому когда она написала мне, что есть у нее парень Боря, который, к сожалению, женат, но очень ее любит и даже помог ей перевезти в Москву маму – когда она мне все это написала, я сразу подумала – блин, если этой дуре так повезло, то почему не может повезти мне, тем более что друзья в Москве у меня уже есть?

Оля встретила меня в аэропорту, отвезла к себе, до шести утра мы пили пиво у нее на кухне, потом спали до трех часов дня, потом Оля сказала, что сейчас мы пойдем позавтракаем с ее парнем, мы пошли пешком в “Вог кафе” на Неглинной, парень оказался симпатичным мужичком лет, может быть, сорока, он протянул мне руку, представился:

- Боря, – и я почему-то хихикнула:

- Бобер! – и как-то сразу поняла, что Оля прямо сейчас пойдет лесом, а этот чувак, как принято писать в плохих романах, будет моим.

Он действительно стал моим – в тот же вечер, у него дома, натурально на супружеском ложе, оставшемся без надзора на период первых родов его третьей жены (симпатичной, в сущности, телки, которая, по большому счету, ничем не отличалась от нас с Олей, с той только разницей, что ей, в отличие от нас, повезло или не повезло познакомиться с ним в коротком промежутке холостой жизни после второго развода – роль жены богатого человека показалась ей, простой калининградской девушке, вполне удачной ролью, и она, конечно, немедленно от него залетела – а он, проявив, как я теперь понимаю, очень нетипичное для него благородство, немедленно на ней женился – а через три месяца снял квартиру для Оли, а еще через полгода трахнул меня аккурат на той самой кровати, на которой был зачат его второй, или первый в третьем браке, ребенок). Уже назавтра он объявил Оле, что полностью возвращается в семью, и предложил ей переехать к маме в Отрадное, в квартиру, которую он, так уж и быть, оплатит еще на три месяца вперед, и вообще – надеется, что Оля останется его хорошим другом.

Потом Оля плакала у меня на плече и говорила (я не возражала ей – тем более что сама думала точно так же), что все мужики козлы, потом мы вместе складывали ее вещи в чемоданы и в картонные коробки с надписью “Азбука вкуса” из одноименного супермаркета, находящегося в соседнем доме. На следующий день Олю (больше мы с ней не виделись) увезла к ее маме разбитая “Газель”, также оплаченная Бобром, а вечером того же дня в той же самой “Азбуке вкуса” я покупала продукты для первого с Бобром почти семейного ужина. Наверное, это цинизм, но так было всем удобнее – в тот вечер я поселилась в той самой квартире, которую он снимал для Оли и в которой я живу до сих пор.

Часть IX

До Маяковки, однако, еще пилить и пилить – Валера, спасаясь от пробок, свернул на МКАД в сторону Варшавки, но, как плохой сапер, ошибся, и теперь мы уже полчаса стоим у поворота с кольцевой на Варшавское шоссе – напротив тех самых бетонных букв “МОСКВА”, в которых герой известного фильма по сценарию Владимира Сорокина прятал черный нал. С этим фильмом у меня странные отношения. Операторская работа нравится, музыка тоже, сюжет и игра актеров – напротив, категорически не нравятся, и я ни разу не досмотрела “Москву” до конца – хотя каждый раз, когда меня накрывает что-то типа “Это не мой город, злой город, и я хотела бы домой, если бы знала, где мой дом” – каждый раз я ставлю этот диск и смотрю, как Татьяна Друбич поет песню “Заветный камень”, зачем-то меняя в ней “Черное море” на какое-то “Московское”.

“Москва” Зельдовича – это “Москва слезам не верит” для моего поколения. Формально это фильм про девяностые, но я совершенно не знаю никаких девяностых – то, что было у нас в городе, происходило совершенно вне времени, а те “лихие девяностые”, которые теперь показывают по телевизору – спирт “Рояль”, братва на “бэхах”, дискотека “Лис-С” и что там еще происходило – это для меня такая же виртуальная картинка, как передача “Поле чудес” в детстве. Почему-то восьмидесятые я помню очень хорошо – сумасшедшее солнечное время с очередями за водкой и мясом, со спорами о Сталине и о новом романе Анатолия Рыбакова, с пластмассовыми клипсами и кассетами “Наутилуса”, а девяностые – черт их знает. Похороны Варвары – это девяностые или просто похороны? Стакан самогона с последовавшим за ним первым поцелуем с чуваком, имени которого я так и не запомнила – это девяностые или просто стакан и поцелуй? Может быть, тогда старое общество распалось, а новое еще не склеилось, и каждый жил своей жизнью – и это, собственно, и были девяностые, а может быть – когда тебе четырнадцать или пятнадцать лет, будь на дворе хоть культурная революция товарища Мао – ты все равно проигнорируешь все самое историческое, потому что в таком возрасте свое личное – всегда важнее.

Так или иначе, я совсем не помню девяностых, а этот фильм для меня – это такая движущаяся фотография того шатающегося мира, в котором пять лет назад появилась и я. Не потому, что мои двухтысячные – это их девяностые, а потому, что в девяностые, наверное, даже коренной москвич ощущал себя лимитчиком – и в своем доме, и в своем городе, и вообще во Вселенной. Девяностые – это время лимитчиков, а в две тысячи третьем лимитчицей была я одна. Так, по крайней мере, мне казалось.

Часть X

Ничего удивительного в этом не было. Я не просыпалась каждое утро в шесть часов, не тряслась в маршрутке по дороге к ближайшей станции метро, чтобы, продремав стоя сорок минут, доехать до какого-нибудь “бизнес-парка” (устраивать офисные центры в бывших заводских цехах – это, конечно, очень остроумно; как тридцать лет назад в эти проходные стекался пролетариат из окрестных областей, так и теперь та же лимита, только в деловых костюмах и со свежими “Ведомостями” толкается на тех же производственных площадях, которые, впрочем, значительно усовершенствованы и, самое главное, избавлены от лицемерной необходимости изображать производство чего-то совершенно бесполезного) и пить там кофе, засыпая над какой-нибудь бессмысленной экселевской таблицей.

Нет, мое лимитчество проистекало куда как более гладко, чем у основной офисно-пролетарской массы – я спала до обеда, потом шла завтракать в “Амбар” (невкусно, зато близко), потом бродила по магазинам, а потом готовила ужин для Бобра, в которого я, чего уж там, в то время была вполне по-щенячьи влюблена.

Переклинило меня на совершенной ерунде – месяца, может быть, через четыре после начала моей почти идиллической жизни на Маяковке, когда Бобер по случаю какого-то не самого обязательного праздника (чуть ли не седьмого ноября – он к советским традициям всегда относился с трепетом) приволок мне, как ему казалось, прекрасный подарок – пятилитровую бадью “Шанель номер пять”. Такие бадьи, наполненные глицериновым раствором (настоящие духи в такой емкости быстро выдохнутся), годами стоят на прилавках парфюмерных магазинов, пугая покупателей и ожидая – нет, не прекрасного принца, а провинциального лоха с деньгами, который однажды захочет сделать своей любимой такой подарок. Когда лох наконец-то появится, он будет должен заполнить бланк заказа, из магазина позвонят во Францию (хотя я подозреваю, что не во Францию, а все-таки в Китай), там посмеются, конечно, но наполнят такую бадью настоящими духами и пришлют в Москву. Лох будет счастлив, его девушка, если она дура, тоже – да и я бы, наверное, была рада, если бы не предательское чувство дежа вю, которое я пережила, увидев эту бадью на фоне сияющей физиономии Бобра.

Дело в том, что мне такую бадью уже дарили за семь лет до Бобра.

Часть XI

Пятилитровое ведро “Шанели” – это был первый подарок от Олега Павловича.

Должна сказать, что когда официант Иван Денисович поймал меня в коридоре “Магистрали” и сказал, что Олег Павлович хочет со мной поговорить, я меньше всего думала, что дело дойдет до подарков. Я вообще ни о чем таком не думала – но и не боялась (хотя стоило бы, конечно). Олег Павлович (его фамилию я не знала, что и неудивительно – таких людей никто по фамилии и не называет; гораздо удивительнее, что я не знала и его прозвища – почему-то так получилось, что прозвище типа “Япончик” или “Тайванчик” у него, конечно, было, но этим прозвищем никто не пользовался – все называли его просто Олегом Павловичем) был своего рода достопримечательностью нашего города, и если бы городские власти вдруг нашли деньги на сооружение какой-нибудь скульптурной композиции типа “Наши великие земляки”, изваяние Олега Павловича оказалось бы единственным элементом такого памятника.

Родом он был из Тамбова, но много лет прожил в Питере – там закончил институт физкультуры, там получил мастера спорта по боксу, там же работал вначале официантом, а потом барменом в интуристовской гостинице и, наверное, с годами смог бы стать каким-нибудь, хотя бы питерского масштаба, олигархом – но тут случилась очередная кампания по борьбе с организованной преступностью, и Олега Павловича, наверное, посадили бы, если бы не его тогдашняя любовница из Ленинградского обкома комсомола (кто угадает, как ее звали, тот будет долго смеяться), сумевшая выправить ему путевку на БАМ, по которой он буквально из-под носа у прокуратуры уехал вместе с первыми эшелонами (в которых, между прочим, ехали и мои родители) комсомольцев-добровольцев, но строить БАМ не стал, сразу сделавшись тренером по боксу в местной вновь созданной школе олимпийского резерва (зачем на БАМе олимпийский резерв – я не понимаю, но это совсем другая история).

Собственно, вся наша местная братва, все, как мы их (тех, кто ходил в пехоте у наших “дяденек”) называли, бультерьеры – все это были ученики Олега Павловича, и сам он, конечно, был очень уважаемым в нашем городе человеком, но году эдак в восемьдесят девятом он зачем-то решил заняться охранными услугами в Кемеровской области, а тамошние охранники оказались круче его пацанов, в том числе и в смысле административного ресурса – в общем, весной 1990 года народный суд Кемеровской области приговорил Олега Павловича к восьми (потом скостили до шести) годам лишения свободы за вымогательство.

Вышел он, однако, в девяносто шестом – прямо в день моего рождения. Вернулся домой, собрал друзей и, по старой памяти (когда его закрывали, “Трех медведей” еще не было), устроил банкет в “Магистрали”. А там я.

И когда я к нему подошла, он сказал мне:

- Будьте моей женой.

Часть XII

Эту сцену я потом много раз прокручивала в своем воображении – знаете, как на дисках с фильмами делают подборку неудачных дублей? – вот, и я себе такие дубли придумывала.

Допустим, иду я к столику своих родителей – а у меня ломается каблук, и я падаю.

Или: иду я к своей семье, а кто-то из “бультерьеров” мне в спину стреляет.

Да много чего можно было придумать, но на самом деле было так – он сказал мне, что хочет, чтобы я была его женой, а я ничего не ответила, развернулась на каблуках, как солдат, и молча, с прямой спиной, прошагала к своему столику. Может быть, еще, конечно, лабух прервал свою песню, но по этому поводу я ничего сказать не могу – в ушах у меня звенело, и папе, который к тому времени уже разнообразил шампанское водкой (“Асланов”, помните такой, прости Господи, бренд?), пришлось дважды, чтобы я услышала, повторять свой вопрос:

- Дочка, а чего этот лысый от тебя хотел?

Тот же вопрос, строго говоря, я переадресовала бы и самому папе на следующий день, когда вернувшись из школы, я обнаружила этого лысого у себя дома, за большим столом в гостиной – на столе было много всего вкусного, но я почему-то обратила внимание только на виноград и, подойдя к столу, съела с косточками три виноградины, приходя в себя от того, что Олег Павлович – живая достопримечательность моего города и самый страшный человек, которого я только знала, что-то делает у меня дома.

Папа, однако, был гостю очень рад (хотя накормить моих мало зарабатывающих и потому плохо питающихся родителей – это действительно хороший поступок, тут я ничего сказать не могу), и сам все мне в меру своих коммуникативных способностей объяснил. Так и сказал:

- Дочка, Олег Павлович очень любит музыку. Ему сказали, что ты хорошо играешь на пианино, и он пришел тебя послушать. Сыграй, пожалуйста.

Черт подери, я ведь действительно любила (и до сих пор люблю) играть на фортепьяно – но, наверное, не стоит объяснять, почему мои пальцы в тот момент были, наверное, более деревянными, чем у самого Буратино.

Я глубоко вздохнула и заиграла “Апассионату”.

Наверное, я фальшивила – а может, и нет. В тот момент меня занимал только один вопрос – что он скажет.

Если “А ‘Мурку’ сыграешь?” – как Горбатый в “Месте встречи”, – то его женой я, конечно, никогда не стану. А если “дьявольская, нечеловеческая музыка” – как Владимир Ильич Ленин в детской книге, – то тогда я, наверное, подумаю.

Я доиграла и закрыла клавиши, показывая, что на бис играть не буду.

- Дьявольская, – сказал Олег Павлович. – Нечеловеческая музыка.

Все-таки романы с комсомольскими богинями даром не проходят.

Я опустила глаза.

Часть XIII

Я могла бы сейчас придумать какую-нибудь красивую и убедительную историю о том, что он обещал убить моих родителей, изнасиловать мою сестру или сжечь мой дом, и поэтому мне пришлось переехать к нему жить – но ничего такого, к сожалению, он не обещал.

Я могла бы сейчас сказать, что я влюбилась в него с первого взгляда – но и это было бы неправдой, да и как можно влюбиться в пятидесятилетнего громилу, у которого вместо головы – наглядное пособие для студентов мединститута по теме “шрамы”. Нет, никакой влюбленности тоже не было.

Это трудно передать словами, но его появление рядом с моими родителями – вот в такой до слез обычной домашней обстановке – оно как будто нажало невидимую кнопку внутри меня, и эта кнопка привела в движение километровый пласт истории русских баб, рыдающих при выдаче замуж, с ненавистью взирающих на полупьяных сватов, а потом с нежностью льнущих к незнакомцу, превратившемуся вдруг в мужа. В общем, я подошла к столу, съела еще одну виноградину, положила ему руку на плечо и просто сказала:

- Пойдемте, Олег Павлович.

Часть XIV

Стадион в нашем городе назывался “Железнодорожник” – хотели назвать “Локомотив”, но правление центрального железнодорожного спортклуба не разрешило использовать его название для такого несолидного учреждения. Учреждение, может быть, было действительно несолидным, но ничего солиднее “Железнодорожника” в городе не было – футбольное поле с двумя трибунами находилось внутри большого парка (окультуренная тайга) в самом центре города, напротив администрации. В том же парке находилась белая двухэтажная коробка школы олимпийского резерва (теперь Олег Павлович был ее владельцем), а в дальнем углу парка (туда вела асфальтовая дорожка со шлагбаумом) “бультерьеры”, пока Олег Павлович пребывал на нарах, построили из красного кирпича трехэтажный дом с круглой башней, увенчанной шпилем по проекту известного московского архитектора, имени которого, впрочем, никто не знал.

В этом доме Олег Павлович поселился, вернувшись из колонии, в этом же доме жили его мама и двадцативосьмилетняя дочь Ленка, вдова какого-то боксера, и в этом же доме поселилась я.

Часть XV

- Привет, солнышко! – голос Бобра в телефоне конкурировал с шумом улицы; вот же тварь – наверное, сказал жене, что пойдет купить сигарет, а сам мне звонит. Все-таки пора с этим заканчивать. Шум улицы тем временем исчез. Наверное, зашел в магазин:

- Пробки, да? Бедненькая. Сколько еще добираться будешь? Час, полчаса? Постараюсь быть через полчасика, встречу тебя дома, я очень соскучился.

Как-то он подозрительно ласков. Натворил, наверное, что-то. Я вдруг поняла, что совсем не хочу его видеть – даже для разговора о том, что я больше не хочу, чтобы он был в моей жизни – даже для этого разговора у меня никаких сил не осталось. Пробки, пробки. Вот чего не было в нашем городе – так это пробок. Дорог, правда, тоже не было, и сиреневый “Порш”, подаренный мне Олегом Павловичем, стоял в гараже, как чучело мамонта в музее, и Катька шутила, что моя машина ждет, пока в городе построят дороги.

Машина ждала, я – нет, мне вполне хватало подаренного им мне красного “Паджеро”. Водителя Никиту – симпатичного мальчика, которого застрелят года через четыре в той же “Магистрали”, – я слегка побаивалась и называла на “вы” – впрочем, я и Олега Павловича называла на “вы” и по имени-отчеству. Но это, видимо, было почтение к возрасту – а то и просто дань привычке, потому что его-то я как раз совсем не боялась. Страх исчез в первую же ночь – когда, отодрав меня, как и подобает прожившему шесть лет без женского общества мужику, – он заснул, а я, все еще чувствуя себя пленницей (о своем “Пойдемте, Олег Павлович” я как-то сразу забыла), подумала – а что, вот я сейчас, допустим, сбегаю на кухню, возьму нож, перережу ему горло, потом через парк на станцию, полшестого проходит первый поезд – и все, и свободна, и хрен кто меня найдет, закон тайга, прокурор медведь – это же не только про старых бандитов, но и про молодых девчонок, закон един для всех – даже если он тайга.

И черт меня знает, может быть, я бы и сбегала за ножом – но это истатуированное чучело так трогательно храпело, улыбаясь при этом каждому моему взгляду, что ни за каким ножом я, конечно, не пошла, а обняла Олега Павловича и, тоже улыбаясь, заснула.

Если будет надо – зарежу в следующий раз, а пока можно и поспать.

Часть XVI

В школу я больше не пошла. Аттестат о среднем образовании мне принесли в мае, хотя никаких экзаменов я не сдавала и вообще ничего для окончания школы не предпринимала. Случаев пожалеть о том, что я не зарезала Олега Павловича в первую ночь, у меня не было – более того, в какой-то момент я начала чувствовать себя самой счастливой женщиной во всей Сибири.

И, наверное, была ею. Свои отношения с Олегом Павловичем я могу описать одним словом – это было ухаживание, и что с того, что я с самого начала жила с ним под одной крышей. Он действительно ухаживал за мной, завоевывал меня, и я иногда даже крепко задумывалась о том, откуда в этом, прямо скажем, не самом европейски воспитанном человеке, все это. Тот злосчастный (да и то прежде всего благодаря Бобру) пятилитровый флакон духов был скорее исключением – остальные знаки его внимания были куда как более удачными. Особенно, конечно, самолет – обычный Ил-76 военно-транспортной авиации с закрашенными белой краской звездами. Каждый понедельник (это был бизнес кого-то из учеников Олега Павловича) он с нашего военного аэродрома “Чкаловский” летал в аэропорт имени Федерико Феллини города Римини, возвращаясь во вторник в набитом под завязку состоянии – и все это “под завязку” было для меня, от свежих роз и плюшевых игрушек до свежих дизайнерских коллекций одежды (имя “Армани” или, скажем, “Соня Риккель” мне, конечно, ничего не говорило, но все равно было очень приятно) и драгоценностей (фильм “Завтрак у Тиффани” я впервые посмотрела лет через десять после того, как впервые примерила ожерелье с этим логотипом на тыльной стороне). Короче говоря, Олег Павлович очень меня любил, всячески это демонстрировал и я, как и полагается настоящей женщине, однажды заметила, что ведь и сама я уже давно люблю его. Тем более что я действительно его любила, и даже, честное слово, мне было плевать на то, что мои бывшие (собственно, общаться мы не перестали только с той самой Олей Павлюк) подружки за глаза называли меня блядью.

Блядью я, конечно, не была. Олег Павлович не купил меня – он меня завоевал. Может быть, какой-нибудь московской мажорке такой способ завоевания любимой женщины покажется несколько экзотическим, но у нас в Сибири вообще хватает экзотики, а московским мажоркам я больше скажу – у нас на улицах медведи на балалайках играют, и мы их, если играют хорошо, за это водкой угощаем, вот так-то.

Часть XVII

С дочерью Олега Павловича Ленкой (когда у меня было хорошее настроение, я подкалывала ее, называла Еленой Олеговной – а она этого очень не любила, потому что в слове “Олеговна” четко звучит “говна”; бесилась очень) мы сразу подружились – она была очень одиноким человеком, мать осталась где-то на Петроградской стороне и связи с дочкой не поддерживала, отец то сидел, то пропадал где-то, воспитывала в лучшем случае бабка, а чаще всего – никто не воспитывал, короткая семейная жизнь никакого следа в ее жизни не оставила, детей у Лены не было, и она, оставаясь, в сущности, еще ребенком, мечтала, как в детстве, чтобы у нее была – ну хотя бы младшая сестра, такая, как я. Наверное, поэтому она совсем не ревновала отца ко мне, более того – чаще всего мы, две бездельницы, проводили дни вместе, то делая маникюр, то пересматривая свежие голливудские боевики с замечательно гнусавым закадровым переводом, а когда Олег Павлович на день моего рождения тем же самым самолетом привез к нам домой настоящую группу “Эйс оф бейс”, которая дала у нас, может быть, первый в своей истории квартирный концерт, Ленка плясала под их “Хэппи нейшн” так же весело, как если бы эти шведы приехали к ней, а не ко мне.

Из наших с Ленкой разговоров можно было бы сделать многотомную книгу, типа “Диалоги двух блондинок” – в городе, кажется, не было ни одной семьи, которой мы не перемыли бы косточек. Я рассказывала ей о себе – о детстве, о родителях, о сестре, о школе, о музыке – обо всем, она мне – о себе. Не рассказывала только о муже (я вначале пыталась спрашивать, а потом поняла – бесполезно). Только однажды, под новый год, когда Олег Павлович по каким-то делам улетел в Ташкент, а его мать легла в больницу с камнями в почках, и мы с Ленкой остались в нашем замке совсем одни, она вдруг спросила меня:

- Скажи, а ты не думала о том, что значит стать вдовой?

Я об этом, надо сказать, действительно никогда не думала, хотя понимала, что Олег Павлович – не только предприниматель и уважаемый деятель спорта. А Ленка сказала:

- Я тоже не думала. Вот что папу убьют – боялась, и когда его посадили, даже успокоилась слегка, потому что на зоне он был в большей безопасности, чем, допустим, в Кемерове. А о том, что Володьку моего могут убить, я почему-то никогда не думала, и знаешь, что было, когда мне позвонили и сказали, что его застрелили?

Я ответила, что не знаю, Ленка помолчала и каким-то совсем замогильным голосом продолжила:

- А потом я месяц лежала и не могла встать. И волосы сзади поседели, теперь краситься приходится. Вот что было.

Я вспомнила об этом разговоре через год и четыре месяца, когда очнулась в общей палате нашей райбольницы и увидела за окном зеленые листики липы – то есть наступила весна, а что было до весны – я не помнила. В палате, кроме меня, лежали еще какие-то две старушки, они позвали нянечку, нянечка пришла, спросила меня, дыша перегаром:

- Пописать хочешь? – и, не дожидаясь ответа, повела меня по коридору в туалет.

В туалете на стене висело разбитое зеркало, я взглянула в него, увидела у себя седую прядь и все вспомнила. Абсолютно все.

Часть XVIII

- Заснула? – иногда Валера проявлял просто удивительную деликатность; я чувствовала на своем плече его руку, но рука была настолько ненавязчива, что даже если бы рядом со мной в этот момент появился ревнивый Бобер он бы даже не подумал ревновать меня – хотя Валеру почему-то недолюбливал.

Мы уже никуда не ехали. Наш “икс пятый” стоял на троллейбусной остановке возле той самой “Азбуки вкуса”, в которой я покупала продукты для первого с Бобром почти семейного ужина. Я дома. Валера хватает мой чемодан, но я трогаю его запястье – “Не надо!” – и качу чемодан к подъезду сама.

Надеюсь, Бобер уже пришел. Хорошо, что уже вечер – в прихожей будет темно, и он не будет видеть моих глаз, когда я скажу ему, что…

В прихожей никого нет, квартира пуста, Бобер наверное, еще сидит со своей мадам. Может быть, оно и к лучшему. Ставлю чемодан в угол (потом разберу), принимаю душ и, не включая света, сажусь в кресло у окна.

За окном шумит Садовое. Вот и стало обручальным нам Садовое кольцо.

Как же, обручальным. Однажды я сказала одной подружке, доставшей меня своим хвастовством по поводу своего семейного счастья – “Я ни разу не была замужем, но всегда была любима”. Подружка обиделась, а я, когда пришла домой – в эту же пустую квартиру, – долго ревела, потому что – ну когда я была любима? Олег Павлович при всем уважении к его светлой памяти был, конечно, животным, не способным на человеческие чувства (на похоронах какая-то тетка сказала мне – “Ох, дочка, знала бы ты, сколько душ человеческих на его счету” – и я даже не удивилась), Бобер – тот вообще моральный урод, кто еще – Серега, что ли?

С Серегой мы познакомились уже в Красноярске, и он, как и Олег Павлович, называл меня своей женой – я не возражала, тем более что женой быть, как ни крути, приятнее, чем вдовой. Да и не была я вдовой – то есть, на кладбище, конечно, я, как и подобает вдове, бросалась на гроб и выла, как подстреленная собака, и в приемном покое больницы меня называли вдовой – но, когда я вышла из больничной палаты в весну, я очень быстро поняла, что никакая я не вдова.

Все мои драгоценности (эх, Тиффани!) в первые же дни после гибели Олега Павловича растащили по своим конурам “бультереры”. Вся моя одежда тоже куда-то делась. Самолет из Римини так же, как раньше, прилетал на военный аэродром каждый вторник, но уже без подарков для меня. Карета превратилась в тыкву быстрее, чем я могла испугаться этого превращения – и хорошо, что меня не подвела интуиция, и из больницы я пошла к маме и папе, а не на “Железнодорожник”.

Ленка позвонила в тот же вечер. Сказала, что сейчас подъедет Никита, которому я должна отдать ключи от дома. Я не возражала и даже не удивилась, спросила только, кто убил Олега Павловича. Ленка ответила, что не знает, и повесила трубку. Больше мы никогда с ней не разговаривали.

Потом я, надев свой детский халатик, сидела с ногами в кресле в темной, как и сейчас, комнате, и слушала папу, который говорил о великой криминальной революции, о том, что пробил час негодяев, и очень жаль, что Зюганов не выиграл президентские выборы, а то бы он этим бандитам показал. Слушать папу было скучно, но встать и выйти хотя бы на кухню почему-то было выше моих сил.

- Ну а ты-то, ты, дочка, что думаешь? – вдруг спросил папа.

- Как же я ненавижу этот город, – ответила я.

Часть XIX

Потом я долго отлеживалась дома и (спасибо Катьке) за две недели пересмотрела, наверное, все содержимое обоих видеопрокатов города. От каких-то фильмов откровенно тошнило (до сих пор не могу спокойно реагировать на актера Вилле Хаапсало, а Булдаков – тот просто какой-то блевотный тип; “Особенности национальный охоты” были рекордсменом в рейтинге моих антипатий того печального периода), большую часть проглатывала равнодушно, и сколько-то лет спустя многие фильмы с огромным удовольствием смотрела заново – даже прекрасную “Далекую страну” с Николь Кидман и Томом Крузом, которую я в те две недели (точно помню) смотрела, я совершенно не помнила.

Но было несколько фильмов, которые я не просто запомнила, именно увидела – а в том состоянии для меня что-то увидеть было равноценно серьезному подвигу, и, наверное, стоит сказать спасибо тем, кто эти фильмы снял – я почти всерьез уверена, что они были сняты для меня.

Во-первых, это фильм “Эвита” с Мадонной – ну да, ну да, я и сама понимаю, что синьора Чикконе – не самая выдающаяся актриса планеты, да и оперетта всегда останется только опереттой, не более, но историй про сильных женщин мне тогда ужасно не хватало, и история Эвы Перон как-то очень правильно легла на мое тогдашнее настроение, я даже поела в тот вечер, как сейчас помню.

Во-вторых – старинный (я сейчас очень люблю старые голливудские фильмы, а тогда почти не смотрела их, не понимала), но великолепный “Все о Еве” – тоже история о сильной женщине, но уже несколько другого рода, то ли авантюрный роман, то ли обличительная драма – я же восприняла эту картину как что-то вроде руководства к действию. Героиня Энн Бакстер (видите, я даже помню, как звали актрису!), к которой, насколько могу судить, авторы фильма никакой симпатии не питали, произвела на меня колоссальное впечатление. То есть к ее подлости, гнусности и коварству я осталась совершенно равнодушна, а организаторские или, если угодно, лайфхакерские способности меня просто потрясли. Конвертировать статус злобного затравленного зверька, сидящего в уголке ловушки (а это, строго говоря, в тот момент и было моим самоощущением – ни убавить, ни прибавить) в положение суперзвезды – это то, что было нужно мне, и если бы “Оскары” в 1950 году раздавала я, “Все о Еве” хотя бы по этой причине получил бы все статуэтки, которые у американской киноакадемии на тот момент были. “Ника, – сказала я себе в тот вечер (после ужина – я в тот вечер опять поела), – до сих пор ты плыла по течению. Теперь ты должна стать сукой, иначе умрешь”.

Оставалась самая малость – придумать, как именно я могу стать сукой. И надо же так было случиться, что буквально на следующий день мировой кинематограф – пусть и на пиратских кассетах, – забил в крышку гроба моей, казалось, бесконечной депрессии последний гвоздь. Гвоздь назывался “Вальмон”.

Не могу сказать, что я люблю костюмные постановки из жизни давно прошедших эпох. И если бы такой фильм попал ко мне в руки сейчас, я бы, наверное, просто не стала бы его смотреть. Но тогда за репертуар моего домашнего кино отвечала сестра, в видеопрокате было слишком мало фильмов, чтобы Катька могла выбирать – в итоге мне приходилось смотреть то, что есть.

И я не пожалела. На экране я увидела себя дважды – вначале меня звали Сесиль, и это была та я, которую забрал в жены Олег Павлович, та, которую возил на “Паджеро” Никита и с которой болтала ни о чем Елена Олеговна. Потом появилась та я, которой я хотела быть, но не знала как – разумеется, маркиза де Мертей. Почему-то я с самого начала поняла, что Вальмона убьют, и виновата в этом будет маркиза. Когда Колин Ферт перевернул ванну, в которой сидела Аннет Бенинг, я увидела на экране себя после смерти Олега Павловича. Что маркиза отомстит – это у меня сомнений не вызывало. И когда фильм закончился, перед телевизором сидела уже не та Ника, которая существовала двумя часами раньше, а совсем другой человек (на самом деле, конечно, я была та же, но в тот момент мне так казалось, как в мультике – “Не Леопольд, а леопард”). Времени было – полтретьего ночи, я пошла к родителям, разбудила их и сказала, что поеду учиться в Красноярск.

Учиться – потому что надо взрослеть.

А раз надо – значит, будем взрослеть, ничего другого не остается. Взрослеть и становиться сукой.

Часть XX

Сумку с моими вещами (кажется, только теми, с которыми я три года назад ушла из дома) мне тоже привез Никита. Школьный аттестат был среди вещей, но я вспомнила о нем только в Красноярске – а тогда я просто взяла эту сумку и еще одну, с картошкой (мамин подарок!) – и пошла на станцию. Через два дня была в Красноярске – Светка Чечетова, одноклассница, с которой мы когда-то дружили, и которой я на правах жены авторитета год назад дала денег на поступление в колледж, жила в общежитии и, наверное, не ждала меня, но мне казалось, что мне она будет рада. Мне вообще нравилась Светка.

Светка мне действительно была рада, правда, после приветствий мне пришлось выслушать лекцию, во-первых, о том, как больно обжигаются в жизни те, кто хочет получить все и сразу, не имея на это “все и сразу” никаких моральных прав, и во-вторых – о том, как ей тяжело будет договориться с комендантом о том, чтобы я могла жить в ее комнате, по крайней мере, до поступления в колледж. Я слушала, не перебивая. В конце концов, должен же и у Светки быть если не звездный час, то хотя бы такие пятнадцать минут, в которые она может почувствовать свою власть над таким никчемным человеком, как я.

Я так и произнесла это мысленно – “никчемный человек”, – а потом так же мысленно стукнула себя по губам – не гневи Бога, сучка. Ты сильная, красивая, умная, талантливая, молодая, и тебе должна быть насрать на то, что говорит эта убогая, по какому-то недоразумению считающаяся твоей подругой. Слушай, но перебивай – но и не верь ей. И не бойся. И не проси.

Часть XXI

В колледж я, конечно, поступила. Бывшее музыкальное училище, которое закончил знаменитый Дмитрий Хворостовский, встретило меня, может быть, не очень гостеприимно – зато впервые в моей жизни на карте всего сущего появилось место, о котором я могла сказать, что заслужила его – не по праву рождения и не по прихоти старого бандита, а собственным трудом и талантом. Особого таланта, впрочем, не требовалось – общеобразовательных дисциплин на первом курсе было гораздо больше, чем собственно музыки, и я, по большому счету, всего лишь наверстывала то, что упустила, бросив школу в шестнадцать лет. Ну и осматривалась в новом городе, конечно.

Красноярск – странный город. Вроде большой и местами даже красивый, но жить в нем решительно невозможно. Может быть, конечно, я так думаю потому, что жизнь в этом городе ассоциируется у меня со Светкиной общагой, сорока рублями постоянно задерживаемой стипендии (денег не было даже на маршрутку, и каждая поездка в колледж оборачивалась таким спектаклем – ловишь машину, вместо оплаты назначаешь водителю свидание, а потом стараешься не попадаться ему на глаза, потому что никуда, конечно, не пришла) и бомж-пакетами (китайской быстрорастворимой лапшой по четыре рубля за пачку, главный мой в то время деликатес) – черт его знает. Надо съездить, проверить, но как-то не тянет.

Часть XXII

Там же, в Красноярске, в моей жизни, между прочим, появился удивительный человек, с которым мы дружим до сих пор, хотя никаких логических объяснений этой дружбе, по большому счету, не существует. Просто в тот период он оказался, пожалуй, единственным ярким пятном на удручающе сером фоне моей тогдашней жизни.

Я говорю – “ярким”, хотя, конечно, правильнее говорить – “цветным”. То есть голубым. Те, кто ни разу не был в Красноярске, может быть, удивятся, но в этом городе гомосексуалисты – есть. Это вообще большой культурный город, в котором при желании можно найти все признаки полноценной жизни – от очень хороших художественных выставок до вполне столичного уровня джаза.

Но джаз и выставки – это не для тех, кто ест китайскую лапшу из пакетика. Собственно, по этой причине (давайте назовем это обстоятельство “фактором лапши”) и геев в кругу моего общения не было как таковых. Не было до тех пор, пока вдруг не появился Масик.

По паспорту он, очевидно, когда-то был Максимом. Но паспорта я у него никогда не видела (и не удивлюсь, если узнаю, что у него никогда и не было паспорта), а сам себе он выбрал имя Максимилиан – разумеется, кроме него самого этим именем его никто никогда не называл, вот и я и в жизни называю, и на этих страницах буду называть его Масиком.

Познакомились мы новогодней ночью 2000 года – по телевизору от престола отрекался Борис Николаевич Ельцин, а на столе в квартире чьих-то (не помню чьих) родителей на улице Розы Люксембург стояло несколько баночек шпротов, большая миска с достаточно жутким салатом из консервированной кукурузы и сухариков “Три корочки” (ну и слоновьей дозы “маенэзика”, конечно) и пять больших бутылок какой-то дешевой водки (шампанское? Какое шампанское?), а вокруг стола сидела та неприкаянная часть нашего курса, у которой то ли по безденежью, то ли по одиночеству не было и не могло быть других планов на эту ночь.

Кроме нас, будущих профессиональных музыкантов, за столом сидело и некоторое количество посторонних граждан – очевидно, чьих-то друзей, настолько же неприкаянных, как и мы сами. Как и полагается такого рода публике, эдаким ничьим друзьям, все эти люди были очень несимпатичными, и я очень рада, что ни с кем из них, кроме собственно Масика, с тех пор я не виделась и, надеюсь, не увижусь. Масик (некрасивый парень лет на пять старше меня) же с самого начала привлек мое внимание – как и полагается при первом знакомстве, – своей одеждой.

Во-первых, на нем был неприлично розовый свитер. Во-вторых, на нем были явно женские джинсы. И в-третьих, на нем были очаровательные полосатые (в розовую и черную полосочку) носки.

Конечно же, кто-то из присутствовавших немедленно обозвал Масика пидором, но то ли потому, что водку еще не открывали, то ли потому, что публика за столом сидела относительно приличная, ни драки, ни даже скандала за этим не последовало, кто-то (да чуть ли не сам Масик) рассказал пару анекдотов про гомосексуалистов, а потом вообще сменили тему – бугагирование тем и хорошо, что бесконечно долго бугагировать над одним и тем же очень сложно, потому что неинтересно (наверное, нужно пояснить: “бугагировать” – это от слова “бугага”, что-то вроде “ха-ха-ха” в переводе на постпадонковский интернет-сленг. Когда-то были “падонки”, которые коверкали русские слова, в том числе матерные, и сами по этому поводу изрядно веселились, потом мода на “падонков” стала настолько массовой, что подобного рода филологические эксперименты по умолчанию превратились в запредельную пошлость, и, когда выражения типа “афтар жжот” зазвучали в эфире юмористических телепередач, наиболее продвинутая часть бывших “падонков” превратилась в “бугаганов” – эдаких интернетовских “лордов байронов”, которые всех презирают и над всем иронизируют; понятно, что та компания не знала слов “бугаган” и “бугагировать”, но, мне кажется, это слово очень точно к ней подходит).

Впрочем, с Масиком меня познакомил совсем не розовый свитер. Уже потом, под утро, когда кто-то побежал за новой водкой (и, забегая вперед, сообщу – удивительное дело! – сумел купить еще пять бутылок, это в новогоднюю-то ночь) – бессвязно болтая с кем-то о чем-то, я вдруг произнесла имя Олега Павловича (в трезвой жизни я старалась не трепать его всуе – ну так на то она и трезвая жизнь). Масик сидел в другом углу комнаты, болтал с кем-то о чем-то своем, но вдруг, услышав это имя, буквально перелетел через всю комнату ко мне, и, препотешно дрожа, спросил меня:

- Ты знала Олега Павловича?

Я ответила, что да, знала. Масик моментально протрезвел, пожал мне руку и спросил:

- Так как, говоришь, тебя зовут?

Потом Масик объяснил мне, что если человек знался с Олегом Павловичем (а также еще с несколькими гражданами, имена которых мне ни о чем не говорили, запомнилось только прозвище “Брюква”, которое, по словам Масика, носил кто-то из его покойных знакомых), то для Масика это – самая убедительная рекомендация, и такого человека он готов считать своим ближайшим другом на веки вечные. Непередаваемая интонация (которую только врожденная политкорректность не позволяет мне назвать пидорской), с которой он произносил эти слова, изрядно меня рассмешила, при этом сам рассказ Масика, пожалуй, заслуживает отдельного пересказа. Но вначале я на всякий случай должна еще раз уточнить, что все – только с его слов.

Часть XXIII

Когда-то Масик жил в Новокузнецке и уже в старших классах средней школы ступил на скользкую дорожку бандитской жизни. Понятно, что его роль в криминальной жизни Кузбасса в силу молодости лет была достаточно скромной, но бандитом он себя называл, имея на это полное право, а уж после полутора лет в колонии для несовершеннолетних, в которую он попал по какому-то до неприличия пустяковому делу (буквально – кража гуталина из взломанной палатки чистильщика обуви на городском рынке) и вовсе превратила его в настоящего, как он сам себя называл, “жиган-лимона”, и уже после первой (она же последняя) ходки он, опять же – по его словам, решал разные “реальные вопросы”, о которых, впрочем, даже годы спустя предпочитал не распространяться (подозреваю, что просто потому, что не смог придумать ничего более-менее правдоподобного, тем более что сам по себе Масик всегда отличался исключительной болтливостью).

Шли годы, Масик рос по карьерной линии в рядах “новокузнецких”, терроризировавших к тому времени значительную часть Западной Сибири и часть Восточной Польши, потом женился на местной раскрасавице, потом купил себе “бэху” и зеленое пальто, жена ждала ребенка, все складывалось замечательно, а потом в Новокузнецк приехали какие-то люди из Белоруссии, что-то там не поделившие с “новокузнецкими” и персонально с Масиком, и прямо у подъезда собственного дома, когда Масик (тогда еще, видимо, все-таки просто Макс) вместе с женой шел к машине, на него напали какие-то неизвестные вооруженные люди.

Со времени нашего знакомства эту историю я слышала от Масика раз, может быть, двести. Каждый раз она дополнялась какими-то дополнительными, иногда противоречащими друг другу подробностями. Каждый раз, когда Масик об этом рассказывал, его большие глаза заметно увлажнялись – но каждый раз он сдерживался от того, чтобы не разрыдаться. Я пересказываю эту историю в ее канонической, то есть наименее цветистой версии. Только факты – правда, и те со слов Масика. Итак.

Пятиэтажка, в которой жили Масик с женой, стояла перпендикулярно дому с гастрономом на первом его этаже. С задней стороны этого дома постоянно толпились какие-то грузовики с хлебом, молоком и так далее. Свою Машину Масик парковал тоже именно с этой стороны – там было больше места.

И вот когда Масик и его жена подходили к Масиковой “бэхе”, из фургона с надписью “Мясо” выскочили двое в масках с автоматами. Что было дальше, Масик рассмотреть не успел – жена (в прошлом – профессиональная легкоатлетка, с реакцией у нее было все гораздо лучше, чем у недотепы Масика) заорала “Ложись!”, прыгнула на него, и супруги повалились в грязный сугроб. Выстрелы Масик слышал – хотя, может быть, это были не выстрелы, а шум в голове при падении, но когда – всего через несколько мгновений! – он сумел привести свои чувства в порядок, то его жена была уже мертва. А когда он встал, фургон “Мясо” стоял пустой, и никаких бойцов с автоматами во дворе уже не было.

Похоронив жену, Масик с остервенением включился в большую криминальную войну между местными и приезжими бандитами, начавшуюся, как оказалось, как раз с того нападения во дворе. В городе свистели пули и гремели взрывы, городское кладбище разрасталось, как во время эпидемии чумы; под песню Евгения, между прочим, Кемеровского “Братва, не стреляйте друг друга” суровые мужчины в новокузнецких ресторанах пили, не чокаясь, и никто не знал, чем все это кончилось.

Кончилось все победой местных, но Масика в городе к тому времени уже не было. Потому что однажды, чуть ли не на очередных поминках, Масик сказал своим коллегам:

- Пацаны, делайте со мной, что хотите, но я, по ходу, становлюсь пидорасом.

Часть XXIV

Пацаны, конечно, удивились, но прежде чем что-то делать с Масиком, решили выслушать его историю. И, очевидно, не пожалели, потому что история и в самом деле была замечательная.

Оплакав жену, Масик долго не находил себе места, успокаиваясь перестрелками с нехорошими пацанами из Белоруссии и достаточно беспробудным пьянством. Однажды утром, когда учащаяся молодежь мигрировала от остановок общественного транспорта к своим учебным заведениям, у стен железнодорожного ПТУ он встретил свою жену.

Жена была одета в толстовку с портретом Курта Кобейна, высокие ботинки и очень грязные джинсы. Над верхней губой жены предательски проклевывались нежные черные усики. Жену звали Игорь, и было ей девятнадцать лет – на два года меньше, чем той, которую застрелили во дворе Масиковой пятиэтажки.

В это можно верить, а можно не верить, но Масик встретил юношу, похожего на его покойную жену так сильно, как будто этот юноша и есть его жена, зачем-то переправившая себе паспорт и поменявшая пол. Масику показалось, что он сходит с ума. Несколько следующих дней он посвятил оперативной работе и очень скоро знал об этом Игоре все – что он приехал из Киселевска, где у него живет одинокая пьющая мама и младший брат с ДЦП, учится (Игорь, а не брат – смайлик) в ПТУ, живет в общежитии, в свободное от учебы время подрабатывает курьером в местном выпуске газеты “Из рук в руки” и играет на барабанах в панк-группе “Лето”. Еще вроде бы у Игоря есть девушка Аня, но она его недавно бросила, и потому его сердце свободно.

Масик достал несколько записей этого “Лета”. Послушал, превозмогая тошноту, ничего не понял, но, когда пришел на репетицию группы, сумел аргументированно объяснить, что он является давним поклонником этого коллектива и готов предложить свои безвозмездные услуги по охране музыкантов. Музыканты не поняли, в чем здесь подвох, но отказать Масику не смогли. С того дня он стал полноценным участником группы, почти администратором, и даже иногда, хотя сам не шиковал, помогал ребятам деньгами. Подружился со всеми, в том числе и с Игорем, но о причине своего интереса к этому юноше так никому и не сказал – стеснялся.

Объяснение произошло, может быть, через месяц – в день рождения жены. После очередной репетиции Масик сказал Игорю, что хочет пригласить его к себе – посидеть, помянуть, – Игорь удивился, что Масик зовет его одного, но согласился. Дома Масик показал Игорю фотографии покойной супруги – удивительно, но парень не узнал на этих фотографиях себя, хотя Масик говорит, что они действительно были феноменально похожи друг на друга.

Потом выпили. Потом Масик начал к Игорю приставать, тот попытался сопротивляться, а потом что-то произошло (Масик клянется, что это не было изнасилованием!), и Масику удалось переспать с бывшим натуралом Игорем. А на следующий день Игорь переехал из общаги к Масику.

Пацаны, которым Масик все это рассказывал, слушали его, что называется, с открытыми ртами. Потом кто-то, как и полагается, произнес – “Братуха, так ты чо – пидовка, да?” – и Масику показалось, что сейчас его, наверное, убьют. Но убивать Масика пацаны почему-то не стали, и, хотя прямого одобрения он не встретил, все бандиты, сидевшие за столом, сошлись во мнении, что раз у человека приключилась такая шняга, то сердцу не прикажешь, и единственное, о чем они его просят – это немедленно уехать из Новокузнецка, потому что зашкваренность – такая штука, которая влечет за собой серьезные репутационные риски, а своей репутацией пацаны дорожат.

Жать ему на прощание руку никто не стал, но с переездом и с обменом квартиры пацаны Масику помогли, и уже через неделю он и Игорь жили в Красноярске. Через, может быть, полгода совместной жизни Масик окончательно убедился в том, что сходство юноши с его покойной женой – только внешнее, а душой Игорек остается педерастом в самом плохом смысле этого слова. В какой-то момент Масик собрался с силами и выгнал сожителя из своего дома. Что стало с ним потом, Масик не знает, да ему это и не интересно.

С самим же Масиком после переезда в Красноярск случилось вот что. Связей в местном криминальном мире у него никаких не было, да он на них, строго говоря, и не рассчитывал – в России девяностых, особенно в азиатской ее части, гей и бандит были трудносочетаемыми качествами. Не умея ничего делать, Масик каким-то образом сумел устроиться лаборантом в какое-то чахлое тракторостроительное НИИ, чем-то там непонятным за копейки занимался, попутно осваиваясь в красноярской гей-тусовке. К моменту нашего знакомства он уже был заметной персоной в этом сообществе и примыкающей к нему богеме, частью которой по месту учебы, очевидно, могла считаться и я. По своему криминальному прошлому Масик не тоскует, но понятий не чужд, и девушка покойного Олега Павловича, как уже было сказано, для него – по определению родной и близкий человек. “Поэтому, Ника, вот тебе мой телефон, звони в любое время суток”.

Часть XXV

Я действительно позвонила ему через несколько дней, под Рождество. Мы бродили по заснеженной набережной Енисея, поднимались на Караульную гору к часовне Великомученицы Параскевы, очень мило болтали, и Масик жаловался мне на какие-то неурядицы из своей жизни, которых, как оказалось, у него было очень много – то голодная соседская кошка заберется к нему через балкон, а ему будет нечем ее кормить, и поэтому придется отвлекать ее разговорами, – то какая-то местная суперкрасавица влюбится в него, а он будет стесняться сказать ей, что после смерти жены поддерживает отношения только с мальчиками. Мне было настолько интересно его слушать, что до какого-то момента я даже не задумывалась о том, правду ли он говорит, а потом – это было уже весной, – в моей голове что-то щелкнуло, и я сказала себе – погоди, мол, ну ведь не бывает таких людей, которые после гибели любимой жены становятся гомосексуалистами, потому что встречают юношу, похожего на покойную жену.

Когда я об этом задумалась, мне стало страшно – я вообще боюсь тех, кто меня обманывает. Но, очевидно, я слишком хорошо отношусь к Масику и совсем не могу его бояться, и потому рассудила я так – даже если он рассказывает про себя неправду, то он не лжец и не обманщик, а фантазер и даже поэт (для того, чтобы быть поэтом, необязательно писать стихи).

Тем более не факт, что он про жену и про свое криминальное прошлое все придумал. Вдруг на самом деле так все и было?

Часть XXVI

Кстати. Может быть, вы обратили внимание, что я почти ничего не рассказываю о Катьке – своей родной младшей сестре, которая когда-то снабжала меня фильмами, включая пресловутого “Вальмона”, а теперь живет в Москве.

Откровенничать так откровенничать. У меня не очень хорошие отношения с моей сестрой. То есть мы никогда не ссорились, а когда она решила, следуя моему примеру, ехать жить в Москву и даже поступила в какой-то платный университет, я помогла ей с деньгами и сняла ей квартиру.

Но при этом чем взрослее мы становимся, тем большей становится та пропасть, которая нас разделяет. И это именно пропасть, то есть такой элемент ландшафта, который, строго говоря, ни от меня, ни от нее не зависит – только увеличивается и все.

Сейчас, может быть, я скажу что-то бредовое, но я все-таки скажу. Катька – она обыкновенная. То есть такая вот девушка, у которой есть парень, которая получает свои зачеты в своем универе, ходит с друзьями пить пиво, устраивает домашние вечеринки, которые называет “веселками”, что меня почему-то бесит, когда закончит, может быть, найдет себе какую-нибудь работу, а может, просто выскочит замуж, нарожает детей, и все у нее будет отлично.

Только не надо думать, что я к ней как-то плохо отношусь – родная кровь, все дела. Но если вдруг у меня случается что-нибудь ужасное – с тем же Бобром, – иду я не к Катьке, а, чаще всего – к Масику. Потому что с Масиком мне интересно, а с Катькой – совсем нет. Более того – иногда я с ужасом думаю, часто избегаю общения с собственной сестрой. Максимум – вот так, на бегу, позвонить, спросить как дела – ну и все, хватит. А чтобы сидеть на кухне ночь напролет, пить чай, болтать ни о чем – этого мне почему-то совсем не хочется. При том что я ее люблю, всегда приду ей на помощь, и надеюсь, что и она тоже поможет мне, если уж очень припрет.

Но хочется надеяться, что не припрет, потому что – ну честное слово, я не знаю, как это объяснить. Она такая же, как я – две руки, две ноги, красивая, добрая (тут, может быть, мы и разные – я себя доброй не считаю), – но разница между нами есть, и она очень серьезная.

Я долго не могла объяснить себе, в чем дело. Злилась на себя, переживала, даже называла себя сукой – но каждый раз вздрагивала, понимая, что с разделяющей нас пропастью я ничего не смогу сделать. Я уже произнесла это слово – обыкновенная. Катька действительно обыкновенная, и пару раз, когда я зачем-то встречала ее возле университета, я ловила себя на мысли, что вот толпятся там на крыльце студентки – наверняка где-то среди них Катька. И я не могу ее узнать, потому что она ничем не отличается от остальных.

Дело ни в коем случае не в лице, не в одежде, не в макияже – внешние проявления к делу отношения не имеют. Дело, может быть, в глазах, в выражении лица, в осанке. В том, что делает женщину – женщиной.

Мне очень бы хотелось, чтобы Катька восхищала, сводила с ума, заставляла бы плакать – подруг, соперниц, мужиков, меня, в конце концов, – но ничего этого нет, есть только коровья тоска в глазах, вечное ожидание милостей от природы, нескрываемая готовность довольствоваться тем, что есть и полное отсутствие какой бы то ни было мечты, даже самой простой.

Я понимаю, что таких большинство. Но мне очень обидно и больно понимать, что в этом большинстве – моя родная сестра. Конечно, у нее все будет хорошо, гораздо лучше, чем у меня – но я не хочу для себя такого “хорошо”. Наверняка я неправа, но журавль в небе, за которым я, наверное, буду гнаться всю жизнь, значит для меня несопоставимо больше, чем та синица в руках, которая есть у моей сестры и у миллионов девушек, которые ходят по улицам. “Прячась в спинах, ты потерял свои черты. Выводы просты – отделяйся от толпы”. Извините.

Часть XXVII

Когда я впервые оказалась в Москве, больше всего мне понравились семь сталинских высоток (часто я даже приезжала на Котельническую или на Кудринскую, садилась во дворе на лавочку и читала какую-нибудь книжку – книжка, конечно, должна была быть интересной, но больше всего мне нравился процесс перелистывания страниц; перелистываешь, а сама смотришь вверх – на стены, на окна, на шпиль со звездой – такое вполне эротическое чувство, попробуйте при случае) и остальные дома времен “архитектурных излишеств” – Тверская, Садовое, Ленинградка и так далее. В какой-то момент мне пришла в голову интересная (ну, мне так кажется, что она интересная) мысль: сейчас мы видим послевоенный советский ампир в современной городской среде, среди брежневских коробок типа тех, что стоят на Новом Арбате (кстати, я сейчас пишу – “Новый Арбат”, но на самом деле до сих пор называю его Калининским, а, допустим, Никитский бульвар – Суворовским, а метро “Китай-город” – “Площадью Ногина”. Давным-давно кто-то сказал мне, что “понаехавшего” можно отличить от коренного москвича именно по тому, как он называет переименованные улицы и площади. Если по-новому – значит, недавно приехал. Если по-старому – значит, коренной. Глупость, конечно, но мне такой способом мимикрировать под москвичку понравился, и я пользуюсь им до сих пор – даже несмотря на то, что давно не испытываю потребности в такой мимикрии), и современных бизнес-центров, а на их фоне “цековские” и “генеральские” дома смотрятся как артефакты из какой-то позапрошлой – очень симпатичной и очень далекой, – эпохи. Но это – сейчас. А когда их строили, не было ни Нового Арбата, ни бизнес-центров – зато были (особенно за пределами центра) деревянные избушки и какие-то совсем уродские бараки с удобствами во дворе. И вот как выглядела, например, высотка на Котельнической на фоне этих избушек и бараков – мы сегодня представить не сможем, даже если нам покажут сотни фотографий тех лет. Это как если бы в моем родном городе рядом с рестораном “Магистраль” вдруг появился нью-йоркский “Эмпайр стейт билдинг” – с ума можно сойти.

Впрочем, мой роман с творениями Жолтовского и Иофана закончился уже давно – очень быстро я поняла, что псевдоимперский стиль послевоенной Москвы – явление, конечно, прикольное, но не более того – такая грустная недореализованная утопия, изначально обреченная, да к тому же (разумеется, по моему скромному мнению; на звание истины в последней инстанции я не претендую) вторичная, в сравнении с современной ей европейской и американской архитектурой. Другое дело – советский конструктивизм двадцатых-тридцатых. Мельников, братья Веснины, даже Щусев того периода – ну и, разумеется, Корбюзье со своим непонятно как попавшим на Мясницкую космическим кораблем Центросоюза (или Госкомстата? Ну, вы меня поняли). Это был уже, наверное, второй год моей московской жизни – началась весна, я часто бродила одна по переулкам центра Москвы, часами могла стоять, например, у дома Мельникова в Кривоарбатском, восхищаясь тем, что вот в той, прямо скажем, малоприятной и малопригодной для жизни стране, о которой писали Зощенко, Булгаков и Ильф с Петровым, жили и строили люди, как будто пришедшие на Землю из каких-то других – гораздо более развитых и продвинутых, – цивилизаций. От этой архитектуры голову сносило сильнее, чем от фантазий на тему “сталинская высотка и бараки”, но и конструктивизмом я переболела довольно быстро – сердце красавицы, как известно, склонно к измене и перемене, и очень скоро на вопрос, какой архитектурный стиль нравится мне больше всего (хотя, конечно, никто таких вопросов мне никогда не задавал – блондинка, что поделаешь), я ответила бы – “Модерн”.

Когда сносили “Военторг”, я плакала. В дом-музей Горького (единственный, между прочим, московский музей с бесплатным входом) в особняке Рябушинского я, никогда не любившая Алексея Максимовича, ходила не реже раза в неделю – не могла насмотреться на последний общедоступный (в остальных таких домах по какому-то нелепому недоразумению находятся посольства африканских государств, что лично меня почему-то особенно бесит) модерновый интерьер.

И именно тогда я поняла, что жить в доме 1913 года постройки (архитектор – Шехтель!), в который меня четыре года назад поселил Бобер – это очень, очень круто. Я люблю этот дом даже несмотря на то, что в нем нет лифта и иногда протекает крыша и, когда мы наконец расстанемся с Бобром, я сделаю все, чтобы у меня каждый месяц были лишние сорок три тысячи рублей, которые я могла бы отдавать за эту квартиру ее хозяину Артуру.

Часть XXVIII

С Артуром мы, надо сказать, за эти годы почти подружились, даже несмотря на то, что он дважды без предупреждения поднимал квартплату. Карачаевец, занятый каким-то околоспортивным бизнесом, с красавицей-женой и двумя детьми живет в обычной трешке где-то в Кузьминках, а квартиру на Садовом купил именно для того, чтобы кому-нибудь ее сдавать. Если кто-то собирается снимать квартиру в Москве, имейте в виду – выбирать нужно не только квартиру, но и хозяина, потому что хозяева бывают правильные и неправильные, и неправильный хозяин вполне может при минимальных усилиях испортить тебе жизнь.

Разница между правильным хозяином и неправильным очень проста. Неправильный – чаще всего пенсионер, уехавший жить на дачу или к детям, или в какую-нибудь съемную каморку; квартира в Москве для него – единственный актив. Ничего более дорогого у него не было и никогда не будет, и поэтому над своей квартирой он трясется, как царь Кощей над златом – регулярно приходит смотреть, все ли в порядке, ругается, если не политы цветы (аргументы съемщика по поводу того, что снимал он все-таки не цветы, а квартиру, на такого хозяина не действуют) и, что самое ужасное, навязывается к арендатору даже не в друзья, а в настоящие родственники. Одного моего приятеля в свое время угораздило снять квартиру у такого дедушки – многолетнего ведущего рубрики “Сад и огород” в газете, если не ошибаюсь, “Социалистическая индустрия”. Квартира была вполне неплохая – но каждый месяц дед приходил за деньгами. В ботинках проходил на кухню, смотрел, много ли в мойке невымытой посуды (если много, то делал замечание), потом проверял, вытерта ли пыль в комнате, а потом садился на табурет и долго рассказывал о том, как в одна тысяча девятьсот шестьдесят девятом году он у себя на приусадебном участке вырастил во-о-о-т такую репу.

Рассказываю я об этом, чтобы было ясно, как здорово, когда ты снимаешь жилье вот у такого хозяина, как Артур, для которого ты – не черт знает кто, вероломно вторгшийся в пределы его суверенной квартиры, а уважаемый постоялец его одноместного отеля, в котором хозяин, если что, и ремонт сделает, и бытовую технику обновит и вообще хороший парень.

Часть XXIX

А своего первого квартирного хозяина я не помню совсем – общался с ним всегда Серега, а я с Серегой тогда жила. Что мы друг в друге нашли, не понимал никто, включая нас самих, да и отношения у нас с самого начала были вполне дурацкие.

Мы вместе учились в колледже (я на пианистку, Серега на хормейстера), но на третьем курсе ему надоело учиться, и он уехал реализовывать свои хормейстерские таланты на предвыборную кампанию в Москву. Работал, если мне не изменяет память, на СПС (на “тот самый” СПС – с Кириенко во главе и с Гельманом в штабе), но покорителем Москвы при этом не был – оставаться там не собирался, ни с кем особенно не дружил и писал жалостливые письма о своем московском одиночестве всем сокурсникам, в том числе и мне.

Судя по всему, я была единственным из его адресатов, кто ему отвечал. Ну, вот такая я вежливая девушка – если мне пишут, то я должна ответить. Для него, вероятно, эта переписка значила гораздо больше, чем для меня, потому что когда он вернулся в Красноярск в новом пальто и вообще с деньгами, то прямо из аэропорта он приехал ко мне в общагу и сказал, что любит меня и хочет, чтобы я с ним жила.

На признание в любви я ничего не ответила, а жить с Серегой согласилась сразу, честно объяснив ему, что соглашаюсь с ним жить потому, что отношусь к нему как к хорошему другу и буду жить у него именно как хороший друг у хорошего друга, а то в общаге вообще никакой жизни нет. Наверное, он расстроился, но ничего такого не сказал, и на следующий же день снял двухкомнатную квартиру на улице с очаровательным названием Телевизорная (деньги, заработанные в Москве, он вложил в долевое строительство нового дома где-то в центре Красноярска).

Жили мы (по крайней мере – вначале) действительно как два друга, стечением обстоятельств оказавшиеся соседями по коммуналке. Серега, конечно, выглядел при этом как печальный влюбленный, переживал, когда я приходила домой поздно, а когда я ложилась спать, всегда сидел на кухне и зачем-то ждал, пока я засну – я засыпала, а сама думала – черт, какой все-таки положительный парень. Наверное, в этом и заключался его коварный и в то же время наивный стратегический план, что-то вроде “главное встретиться, а там уговорю”. План, надо сказать, сработал – через три месяца такого странного соседства мы буквально ни с того ни с сего стали спать вместе, еще через несколько недель я ему вдруг сказала (именно в такой последовательности – вначале спать, потом сказать. Осуждаете, да?) – “Серега, а ведь я тебя люблю” (и сразу же спохватилась – как это, зачем это, – но он, по-моему, ничего не заметил), потом он позвал меня замуж, мы сходили в ЗАГС, потом (скорее не для себя, а для родителей) сыграли симпатичную свадьбу в какой-то пиццерии, а ровно через год после свадьбы Серега вдруг сказал – знаешь, мол, как-то тяготит меня семейная жизнь, давай разъедемся? – собрал вещи и действительно куда-то уехал.

Я пожала плечами, потом, когда поняла, что это не шутки, поплакала, конечно, потом мы развелись, а теперь я, когда меня спрашивают, была ли я замужем, иногда, не задумываясь, отвечаю – нет, не была, тем более что действительно – А что, была, что ли?

XXX

От жизни с Серегой у меня, впрочем, осталось одно забавное воспоминание – предвыборная кампания, на которой он работал и к участию в которой (все деньги – в семью!) привлек и меня – устроил на работу в газету своего кандидата. Это единственный мой “политтехнологический” (и “журналистский”) опыт, благодаря которому я раз и навсегда поняла, что такое политика.

Выбирали губернатора вместо разбившегося в авиакатастрофе генерала Лебедя. Фаворитом считался олигарх (он в конце концов и победил на выборах) из Москвы, его основным оппонентом – спикер краевого законодательного собрания, а мы с Серегой работали на “темную лошадку” – тоже москвича, оппозиционно настроенного экономиста, который часто выступал по телевизору и говорил о необходимости ввести природную ренту, которая, по его мнению, должна решить все проблемы, связанные с бедностью населения. Что такое рента, никто толком не знал, но звучало все внушительно, поэтому экономист пользовался большой популярностью – по крайней мере, мой папа, который так и продолжал круглые сутки бубнить о погубленной реформаторами великой державе, теперь говорил не о Зюганове, который придет и вернет все, что было при советской власти, а как раз об этом экономисте – его папа называл “толковым парнем”.

Толковый парень, однако, на поверку оказался косноязычным карликом с неприятным запахом изо рта. В Красноярск он приезжал, как правило, раз в неделю, в первый же приезд ему удалось трахнуть контент-менеджера Свету (очкастую идиотку лет сорока, мою непосредственную начальницу), тем самым зарекомендовав себя большим ловеласом. В мои служебные обязанности входило в каждый его приезд встречаться с ним и брать у него интервью. При первой же встрече он попытался проделать со мной тот же трюк, что и со Светой – положил мне руку на коленку и начал что-то мурлыкать. Я включила диктофон и вцепилась своими ногтями в его руку – убрала ее с коленки, заодно здорово поцарапав экономиста (он потом, конечно, всем про свою кошку рассказывал – никто, конечно, не верил). Попыток закрепить репутацию ловеласа с моей помощью он, слава Богу, больше не предпринимал, и наши следующие интервью проходили в более официальной обстановке – впрочем, эти интервью были вполне бесполезным занятием. Как я уже говорила, экономист был косноязычен, поэтому мне приходилось самой за него придумывать яркие реплики по поводу природной ренты и будущего Красноярского края – ни о том, ни о другом я не имела решительно никакого представления, но мои тексты всем нравились, и конверты с долларами я получала от Сереги регулярно – он вообще мной очень гордился.

Весь смысл нашей работы, однако, заключался в том, чтобы не допустить победы экономиста на выборах – нет, мы не занимались саботажем, экономист сам не имел ни малейшего желания переезжать на постоянное место жительства в Красноярск и заниматься здесь губернаторскими делами. Более того – он не собирался даже выходить во второй тур. Единственной его задачей было занять третье (именно третье!) место, а потом продать свою поддержку либо одному, либо другому фавориту. Когда по итогам голосования экономист занял именно третье место, всем работникам штаба выдали премии, а сам герой природной ренты, по слухам, построил себе большой дом в Подмосковье. Через несколько дней мне позвонил папа и сказал, что ему очень обидно, что наш народ оказался настолько глуп и неблагодарен, что не выбрал в губернаторы своего верного защитника. Спорить с папой не хотелось, и я сказала ему просто: “Папа, заткнись”.

Часть XXXI

Вообще, конечно, картина, что называется, для холста и масла с оркестром – политические мемуары в исполнении бабы, сидящей у окна и ждущей своего мужика. Смешно, да – и грустно, конечно. Мало того, что мужик не свой, так еще я жду его уже три с половиной часа. И чем дольше жду, тем более глупым становится мое положение, потому что если я решила, что я его бросаю, то почему же все выглядит так, будто это меня бросает он – я сижу и жду его, а он непонятно где и непонятно с кем. И вместо того, чтобы репетировать свое показательное выступление, вот это “прости, но мы не можем быть вместе”, я стою у окна, и у меня включаются уже совсем другие ассоциации. Ждать непонятно где находящегося Бобра – сколько раз у меня уже все это было. Сколько раз мы с Валерой выезжали, так сказать, на бобровую охоту – по всем блядовникам и клубам центра Москвы. Жена ждала его дома, а я, вытаскивая его из очередного кокаинового запоя и отпаивая с утра кефиром, одевала его и причесывала, чтобы он предстал перед супругой в надлежащем виде – и, поражаясь каждый раз абсурдности своего положения, я ни разу не задумывалась о том, где была та грань, которая отделяла симпатичного, в общем, мужика, в которого я когда-то влюбилась, от этой обдолбанной мрази, воспринимающей меня то ли как свою тайную секретаршу (обслуживающий персонал типа того же Валеры), то ли просто как элемент ландшафта, посреди которого возвышается он – Бобер Великий и Ужасный, краса и гордость отечественного бизнеса, постоянный герой светской хроники и светских же сплетен.

Компания Бобра, если верить деловой прессе – один из самых заметных игроков на отечественном рынке гостиничных услуг. Бобру принадлежит шестнадцать трехзвездных отелей в четырнадцати российских регионах – от Калининграда до Сахалина. Этот бизнес стал логическим продолжением прежнего занятия Бобра – до 2002 года он был рейдером. Когда рейдерство, не подкрепленное серьезными связями на гораздо более высоком, чем у Бобра, уровне, стало реальной опасностью для жизни и свободы, он оперативно провел ребрендинг (самым расходным элементом ребрендинга стала взятка заместителю генерального прокурора за закрытие уголовного дела по силовому захвату завода “Курганавтостекло”) и открыл свой первый отель.

Нехватка нормальных гостиниц с человеческими ценами остается для России бедой, сопоставимой с дураками и дорогами, поэтому Борино предприятие быстро превратилось в, как сказал Бобер в одном из своих телеинтервью, “локомотив несырьевого сектора российской экономики”. Сама я о качествах этого локомотива ничего сказать не могу – в тех городах, куда мы с Бобром обычно ездили (Монако, Венеция, Лондон и так далее), отелей его сети не было (а если бы и были, то вряд ли он стал бы меня туда селить, все-таки три звезды – это три звезды), да я как-то по этому поводу и не переживала. Но, судя по всему, компанию действительно можно считать вполне успешной – Бобер давно грозится выйти на IPO, а два года назад он даже нанял гендиректора-англичанина, раньше работавшего каким-то топ-менеджером в “Хилтоне”. Англичанина звали, разумеется, Смит, Бобер платил ему 250 тысяч долларов в год и вообще всячески старался сделать московскую жизнь Смита более комфортной, а именно – во всех загулах Бобра в то время Смит был его верным спутником. Добросовестно бухал с Бобром и нюхал с ним кокаин, но – и это очень раздражало Бобра, – каждый раз во время этих загулов наступал момент, когда Смит, будучи убежденным гомосексуалистом, пытался моего Борю трахнуть. Бобер каждый раз уклонялся от харрасмента и, наверное, рано или поздно уволил бы Смита, если бы в один прекрасный день (точнее – в одну прекрасную ночь) Смита не зарезал бы снятый им где-то на улице гастарбайтер-молдаванин.

Бобру удалось сделать все, чтобы избежать огласки. Цинковый гроб с телом гендиректора-прелюбодея был переправлен в Лондон под видом партии норильской оленины и тайно захоронен местными чеченцами на одном из мусульманских кладбищ британской столицы (родных у Смита не было). Что стало с молдаванином, я не знаю – Бобер несколько раз, напившись, намекал, что возмездие настигло убийцу, но я каждый раз затыкала Бобру рот – соучастницей убийства быть совсем не хотелось.

Часть XXXII

Интересно, а если Бобер захочет убить меня? То есть в том, что, когда я скажу ему, что хотела, то он обязательно скажет, что я сука и что он меня убьет – в этом-то я не сомневаюсь, – но вдруг он захочет убить меня по-настоящему? Шутки шутками, но человек он – действительно страшный, как и полагается быть страшным любому человеку с большими деньгами.

Впервые я об этом задумалась года три назад, когда Бобер устроил омерзительную истерику в саду “Эрмитаж” – была ночь, мы выходили из “Дягилева”, на парковке тусовались девушки-наездницы со своими лошадьми (тоже, прямо скажем, не самый приятный признак современной Москвы – эти ночные скачки; каждый раз, когда я вижу такую амазонку, клянчащую у прохожих деньги на прокорм бедного животного, я думаю о том, что за всем этим кроется какая-то неприятная тайна – правда, до сих пор не могу придумать, в чем эта тайна может заключаться), Бобер который был уже достаточно пьян, решил поиграть с лошадью; что именно он делал, я не видела, но через, может быть, минуту лошадь стукнула Бобра задним копытом в грудь – не больно, но неприятно, особенно если учесть, что Бобер упал на асфальт. И началось: во-первых, Бобер стащил девушку с лошади и здорово ее избил. Во-вторых, он вызвонил знакомого полковника из ГУВД Москвы и “потребовал вмешаться”. Полковник вмешался – прислал наряд ППС на “Газели”, девушку, гражданку Украины, задержали за отсутствие регистрации в Москве (регистрации у нее действительно больше не было – Бобер порвал бумажку в клочья на глазах у милиционеров и самой наездницы) и увезли в отделение (Бобер еще просил милиционеров ее изнасиловать, но я надеюсь, его слова не настолько весомы для сотрудников московской милиции). Потом мы ехали домой, Бобер уже успокоился, но молчал. Я тоже молчала и думала – черт возьми, а ведь если что – и я могу оказаться на месте той девчонки. Мое место в этом мире жестко привязано к моим отношениям с Бобром, и если на то будет его воля – я могу получить на свою голову полноценную коллекцию всевозможных неприятностей и несчастий, вплоть до – почему бы и нет? – убийства.

Часть XXXIII

Брожу по квартире, на полу белый квадратик – визитка. Чья, интересно? “Елена Денисова, рекламное агентство ‘Сфера рекламы’”, черт его знает, наверное, у Бобра когда-то откуда-то вывалилось. Что за Елена Денисова? Любовница, может, какая-то?

Пожалуй, даже жалко, что не любовница – так-то бы хоть что-нибудь интересное было в жизни, а с тем, что в жизни ничего интересного не происходит, я уже почти смирилась, но ключевое слово – “почти”, потому что я не я буду, если в моей жизни сегодня ничего не изменится.

А когда изменится – будет настоящая жизнь, с блэкджеком и шлюхами, со сферой рекламы (какое, однако, идиотское название) и с моими собственными визитками, на которых будет написано:

Ника Пугачева.

Специалист по созданию проблем на ровном месте.

Или:

Ника Пугачева.

Эксперт по вопросам счастья и несчастья.

А еще лучше просто – фамилия и имя, типа вы и так понимаете, кто я такая.

Когда от новой жизни тебя отделяет только один шаг, ты чувствуешь себя, как негатив на свету, но прежде чем засветиться и погибнуть, есть, наверное, в твоей негативной жизни единственное мгновение, когда ты думаешь – ну вот оно, наконец-то – счастье, – и за это мгновение, пожалуй, можно отдать все. Только поскорей бы уже оно наступило, поскорей бы пришел Бобер, а то мне уже очень, очень, очень невыносимо.

Так невыносимо, что просто тошнит.

Ника Пугачева студентка МГУ, выстроила свой первый роман из одного дня жизни современной Золушки. Дня, который вобрал в себя все: любовь, расставание, поиски себя, встречу с принцем и начало новой жизни.

Комментариев (1) Posted by Said on Воскресенье, ноября 30, 2008


You can follow any responses to this entry through the magic of "RSS 2.0" and leave a trackback from your own site.

One Response to “Золушка”

Post A Comment