ЛитБлог
Книжные новинки и рецензии на них
Filed under Разное

1922 год. Богатый, полуколониальный Шанхай охвачен паникой: к гавани подошла военная эскадра — последний отряд разгромленной большевиками Белой армии. Две тысячи русских просят разрешения сойти на берег.

У Клима Рогова не осталось иного богатства, кроме остроумия и блестящего таланта к журналистике. Нина, жена, тайком сбегает от него в город. Ей требуется другой тип зубоскала: чтоб показывал клыки, а не смеялся. Мужчина с арифмометром в голове и валютой под стельками ботинок.

“Лукавая девочка, ты не знаешь Шанхая. Если Господь позволяет ему стоять, он должен извиниться за Содом и Гоморру. Здесь процветает дикий расизм, здесь самое выгодное дело — торговля опиумом, здесь большевики готовят новую пролетарскую революцию”.


1922 год. Шанхай — самый богатый порт на Дальнем Востоке. Иностранцы — англичане, французы, американцы и японцы — выстроили тут фабрики и железные дороги, отгородили для себя лучшие районы. В Пекине только утерлись: страна уже много лет была разбита на полуфеодальные княжества; у правительства — ни армии, ни денег, чтобы противостоять захватчикам. По бумагам Китай — свободная страна, на деле — почти колония.

В декабре к городу подошла эскадра под флагом Российской Империи. Четырнадцать боевых кораблей — две тысячи белогвардейцев, сбежавших от большевиков. В город пускать их нельзя: кто будет кормить эту ораву? Но уехать они не могут: у них ни угля, ни продовольствия.

Пока беженцы ждали решения своей участи, Нина Купина тайком затеяла переговоры с контрабандистами, которые приплыли разведать — не продают ли русские оружие. Она упросила капитана «списать» несколько ящиков винтовок, получила с контрабандистов деньги, но капитану отдала только половину: он не говорил по-французски и не понял, о какой цене шла речь.

Нина попросила контрабандистов отвезти ее в город. Сбежав с корабля, она, в первую очередь, сбежала от мужа, Клима Рогова. Он — талантливый журналист, душа любой компании, только что в этом толку? Клим не желал бросать свое ремесло, а кому в Шанхае нужен репортер со слабым английским? Ему было достаточно рая в шалаше, а Нине хотелось надежной крепости. Она решила начать все сначала: найти себе новую страну, новых друзей и новую любовь.

Нина поселилась в лучшей гостинице и открыла фальшивое консульство Чехословакии: эта страна только-только появилась на карте Европы, и в Китае о ней никто не слыхал. Под прикрытием дипломатического статуса Нина закупала спиртное без таможенных пошлин и перепродавала его с большой прибылью.

Белогвардейцев все-таки пустили в город. Нина с ними не водилась. Мало кто из русских мог найти достойный заработок: женщины танцевали за деньги с пьяной матросней, а мужчины нанимались на поденную работу — доски пилить и могилы копать. Китайцы на них смотрели, вытаращив глаза: как так — белые и бедные?

От знакомых Нина многое слышала о Даниэле Бернаре — торговце чаем, настоящем джентльмене, знатоке искусства. И вот совпадение — он оказался гражданином Чехословакии. Когда китайские бандиты захватили поезд, на котором Даниэль Бернар ехал из столицы в Шанхай, Нина отправилась выручать «соотечественника», в тайне надеясь: вдруг он окажется ее новой любовью?

На станции она встретила Клима. Он устроился в английскую газету и приехал делать репортаж о случившемся. Они провели ночь в жарком вагоне, но на утро Нине пришлось выставила Клима за дверь. Ее новые знакомые не должны были знать о том, что у нее есть русский муж — иначе афера с консульством могла рухнуть.

Даниэль Бернар сбежал от бандитов; Нина поговорила с ним: обаятельный умница, эрудит. Чтобы заполучить его, Нина затеяла новую комбинацию: попросила помочь с вывозом в Европу старинных эротических гравюр из Японии. Ей хотелось, чтобы у них появилось общее дело — желательно таинственное и не совсем приличное (за распространение порнографии в Китае можно было угодить в тюрьму). Нина все верно рассчитала: увидев редкие произведения искусства, Даниэль не смог устоять и согласился помочь ей. Дело пошло на лад, но внезапно мистер Бернар исчез: только записку оставил, что уехал в Европу по делам. А Нина выяснила, что свидание с мужем не прошло даром: она забеременела.

Полиция все-таки пронюхала, что чехословацкое консульство — золотая обманка. Клим узнал, что Нину посадили под домашний арест (она только что родила) и кинулся ее спасать. Поднял весь город на ноги и сумел добиться ее освобождения. Но няня-китаянка пошла гулять с их дочерью и попала под авто: обе погибли. За рулем сидел пьяный сын комиссара полиции.

Нина была безутешна, а Клим решил удочерить китайскую девочку, найденную на улице: бедняки часто выкидывали новорожденных, чтобы лишний рот не кормить. Нина оскорбилась: как так — променять своего ребенка на узкоглазого щелкунчика? — но девочку приняла.

Комиссар полиции предложил Нине сделку: она забудет о гибели дочери, а он забудет о чехословацком консульстве. Нина согласилась.

Она зарастала горем — как сорной травой. Клим хотел ее утешить, но не знал, как. К тому же они оба остались без гроша: Клим потерял работу из-за истории с Ниной. Они решили издавать календари с китайскими актрисами — такого чуда в Шанхае еще не видели. Связались с иезуитами, лучшими коммерсантами в городе: им принадлежали и игровые автоматы, и фабрики по изготовлению фальшивых духов, и типографии, где печатались игральные карты и скабрезные открытки. Но знакомый владелец казино, дон Фернандо, втянул Клима в политическую аферу: китайский губернатор поклялся убить обоих, и им пришлось спасаться бегством.

Клим не мог послать весточку Нине, что они с доном Фернандо укрылись на острове посреди Янцзы. В Шанхай они вернулись только через два месяца — когда губернатор удрал в Японию после очередного переворота.

Нина встретила Клима неприветливо: она подумала, что он бросил ее. Покуда он сидел на острове, ей пришлось и с иезуитами воевать, и отбиваться от русских фашистов. Под конец на ее склад вломилась полиция и перепортила все календари — искала между листами опиум. Нина и Клим стали жить вместе, но старые обиды не давали им покоя.

Воевать с полицейскими бесполезно: они являлись подданными Великобритании и обладали правом экстерриториальности — судить их мог только английский консул. А у Нины вообще не было гражданства. Паспорт одной из Великих Держав — вот что отличало в Шанхае патрициев от плебеев.

Нина поняла, что ее никто не защитит, кроме своих. Она наняла телохранителей из бывших белогвардейцев. Вскоре их услугами заинтересовались китайские купцы. В стране шла гражданская война, и Шанхай наводнили тысячи богатеев, которые надеялись переждать здесь смутное время. Они боялись приводить в дом китайских охранников — те зачастую являлись членами Зеленой банды, самой грозной преступной организации в стране. А русские офицеры были надежной защитой.

Нина открыла охранное агентство и ее дела быстро пошли в гору. В Шанхае началась всеобщая забастовка: фабрики и заводы встали, не было ни воды, ни электричества. Нина смекнула: вот он шанс раз и навсегда решить проблемы с гражданством! Она наведалась в муниципалитет и пообещала отцам города русских работников, которые с радостью заменят китайцев в цехах. В обмен она попросила американские паспорта для себя и для мужа.

Клим видел, что его жена старается, чтобы у них все было «как у людей». Но случайные фразы выдавали ее с головой: она стеснялась приемной дочери — потому что та была китаянкой; она все-таки страдала по Даниэлю, который то приезжал, то исчезал из Шанхая.

Клим занялся журналистским расследованием: слишком уж странным типом был мистер Бернар — откуда у него деньги? Куда он постоянно ездит?

Результаты ошеломили Клима: Даниэль был вовсе не чехом, а немцем, и работал на фирму Круппа, которая поставляла оружие китайским коммунистам и националистам. На юге генерал Чан Кайши готовил войско для наступления на Шанхай. Он хотел изгнать иностранцев из Китая и объединить страну под своей властью. Даниэль сбежал из города и присоединился к его армии в качестве советника по авиации.

Клим ничего не сказал жене. Им было не понять друг друга. Нина, неопалимая Купина, постоянно горела, постоянно проигрывала и никогда не сгорала. А Клим не мог, обжегшись, снова совать руки в печку. Они с Ниной жили не как супруги, а как соседи, растили приемную дочь, но каждый занимался своим делом. Нина несколько раз пыталась помириться с мужем, но он не подпускал ее к себе.

Дон Фернандо открыл радиостанцию и позвал Клима на работу. Вскоре тот стал одним из самых популярных ведущих в городе.

Коммунисты и националисты объединили усилия и за короткое время подчинили себе весь юго-восток страны. Иностранцев в Шанхае охватила паника. С коммунистами сторговаться было невозможно — ими руководила Москва: Сталин мечтал превратить Китай в очередную советскую республику. Но Чан Кайши держался за большевиков только потому, что деньги на войну шли из СССР. Шанхайские купцы, гангстеры из Зеленой банды и иностранцы — люди бесконечно далекие друг от друга в мирное время — решили действовать сообща, чтобы переманить на свою сторону Чан Кайши.

Нина случайно встретила Даниэля Бернара — тот вернулся в город за авиационными двигателями. Коррупция в городе была такой, что Шанхай одновременно служил перевалочным пунктом для поставок оружия каждой из воюющих сторон. Хотя Даниэль и не звал Нину, она решила отправиться за ним в Ханькоу, где находился международный отряд авиаторов на службе Чан Кайши. По рассказам Даниэля это были необыкновенные люди — рыцари, романтики, настоящие воины. Нина уже не верила, что у них с мужем что-то наладится. Клим не препятствовал ее отъезду: подумал, что она нарочно морочит ему голову. Нина не знала, что Даниэля арестовала полиция, и суд приговорил его к смерти как военного преступника.

На пароходе Нина познакомилась с Фаней, женой главного политического советника Михаила Бородина, который возглавлял советскую делегацию в Китае. Нина и Фаня подружились, насколько это возможно — правоверная коммунистка и белая эмигрантка.

Пароход перехватили отступающие войска китайского генерала Собачье Мясо. Узнав, что на борту находится товарищ Бородина, он приказал арестовать всех пассажиров и команду. Чтобы не попасть в яму, Нина назвалась родственницей Фани, и обеих женщин отправили на суд в Пекин: их обвинили в попытке государственного переворота. Власти прекрасно понимали, что обвинения абсурдны; их целью был шантаж Михаила Бородина.

Нина успела отослать письмо в Шанхай, в котором объяснила, что произошло. Клим отправился к ней на помощь. Тем временем войска Чан Кайши взяли город, но иностранцев никто не тронул, а за одну ночь в городе были вырезаны 4 тысячи коммунистов. Чан Кайши сделал ставку не на СССР, а на Запад.

В Пекине Клим связался с большевиками-подпольщиками. Те получили приказ во что бы то ни стало вызволить Фаню Бородину. За огромную взятку в 200 тысяч долларов судья согласился отпустить заключенных, но когда Клим приехал к зданию суда, оказалось, что сотрудники советского посольства увезли Фаню и Нину в неизвестном направлении.

Клим вернулся в Шанхай. Через несколько месяцев ему в руки попала газета, в которой было опубликовано интервью с Бородиной. Она рассказывала, как ее вместе с Ниной тайно переправили через советско-китайскую границу. Клим понял, что Нину следует искать в Москве и вместе с приемной дочерью отправился в СССР.

“Спасибо за прекрасное произведение о Шанхае. Вам удалось неведомыми путями проникнуть в то самое время, пожить среди обездоленных русских эмигрантов вдалеке от родной земли, понять их страдания и радости обретения себя…”, - Виктория Шаронова, супруга Генерального консула Российской Федерации в Шанхае.

Иллюстрации к книге “Белый Шанхай”:

Отрывок из книги “Белый Шанхай”:

Глава I.

Декабрь 1922 года

Отец Серафим имел рост медвежий, кулаки-гири и бороду богатую, серьезную — на два цвета от природы крашенную: вокруг губ светлые волоса, на щеках — темные. Служил он в церкви Святого Николая Чудотворца, что на углу Калашниковского проспекта.

Явились большевики, растерзали Петроград. Отец Серафим с матушкой подались на Восток, к адмиралу Колчаку — молиться о победе белого воинства.

Всякого натерпелись. Дырка на скуфье от пули-дуры — это под Ново-Николаевском. А рубец через всю спину — это сабля красного конника. Белая армия отступала с потерями. Императора замучили, Колчака убили, правительство во Владивостоке не знало, за что хвататься — то ли за винтовки, то ли за чемоданы.

Матушка Наталья плакала. Свойство у нее такое — обо всех плакать.

Проиграли Россию, проспорили на съездах да в штабах.

Остатки Белой армии погрузили на корабли — ржавые, из милости оставленные японцами после разгрома 1905 года. В трюмах тесно, как в трамвае. Бабы начали из одеял перегородки делать, чтоб каждой свое место застолбить. Кто знает — сколько плыть придется? А быт требует интимности.

Отец Серафим вышел на корму. Посеревший российский флаг бился от ветра. В кильватере — буксиры, канонерки, ледоколы — все, что удалось собрать по акватории Владивостока.

— Мы покидаем территориальные воды, — прокричал капитан в рупор.

Мальчишки-кадеты, воробьята мерзлые — губы дрожат, глаза отчаянные. Подняли руки к козырькам: честь отдали синим сопкам на горизонте. За ними и остальные военные. Казачий офицер снял фуражку, трижды перекрестился. Сестра милосердия в белой косынке рыдала, как по покойнику.

— Куда ж мы теперь? — спросил отец Серафим.

У капитана дернулось горло.

— Старк даст знать.

Контр-адмирал Старк — всему голова. Девять тысяч душ вывел из Владивостока — в полную неизвестность. Япония? Филиппины? Гавайские острова? У одного кадета был географический атлас: он показывал, где эти острова находятся. А что там за народ живет и какому богу молится?

Зашли в корейский порт Гензан — просить милости у японцев (В описываемое время Корея находилась под оккупацией Японии). Днем старшие офицеры ехали переговариваться с властями: чтобы пустили русских беженцев жить свободно, вне разбитого на берегу лагеря. Остальные копали оросительные канавы — за это давали лепешки и японский суп с — прости Господи! — водорослью.

В бараках дружественного Красного Креста отец Серафим познакомился с Климом Роговым, бывшим репортером.

— Особый человек, — сказала про него матушка Наталья. — Воодушевляющий.

Наружность у него была такая: высотой почти до уха отца Серафима, плечи широкие, но костлявые. Лицо — как если бы князь обеднел да поизносился… Не настоящий, конечно, а из тех, что на плакатах рисуют и в синематографе показывают.

Клим Рогов до революции в таких местах бывал, названий которых без бумажки не упомнишь. Каждый вечер он разводил перед бараком неположенный костер и рассказывал при большом стечении народа — когда про Америку, когда про Китай, когда про свое российское житье-бытье.

В восемнадцатом году он с супругой удрал от большевиков из родного Нижнего Новгорода. Супругу его звали Нина Васильевна Купина. Клим возил с собой серебряного сатира, отпиливал от него кусочки и на хлеб менял. А чтоб пролетарии не польстились, выкрасил статую черной краской и говорил, что это портрет явления природы: рогатого мужика из Смоленской губернии — для научного музея.

Врал Клим, нет ли — Бог его знает. Нина Васильевна кивала головой в каракулевой шапочке — подтверждала. Тоже особая женщина была. Пальто сиреневое, стройность фигуры показывающее. На ногах — балетные розовые туфли с лентами — это зимой-то! Лицо чернобровое, с приятностью. Хитра была — договорилась с японскими властями, что будет составлять и распространять листовки среди беженцев: «Русские! Возвращайтесь домой! В Корее и Японии вас никто не ждет…» Бумага для этих листовок была рисовая: мягкая и прочная — лучше не придумаешь для утепления шинелей и сапог. Многие потом Нине Васильевне спасибо сказали — без этих листовок как зимовать?

В мятом ведре булькал кипяток, Нина Васильевна чай заваривала — зеленый, китайский. Клим показывал карточные фокусы и вынимал семерку червей из рукава полковника Терехова, а даму пик — из-под шляпки мадам Пановой. Раз в неделю танцы устраивал: военнопленный чех Иржи Лабуда на губной гармошке играл, ротмистр Митрохин — на двухрядке; еврей один на скрипке пиликал.

Матушка Наталья пела про есаула и вольную степь — голос ей был даден необыкновенный. Все слушали, не смея вздохнуть. Клим Рогов слова на обороте листовки писал — для оглохшего от контузии урядника. Тот читал и светлел лицом.

Японцы гнали русских беженцев. Инспектор прибыл на авто — навонял бензином. Переводчик разъяснил его слова:

— Уезжайте куда хотите.

Бабы снова реветь.

Контр-адмирал Старк погрузил всех на корабли. Народу уже меньше было: кто-то помер, кто-то в Харбин подался, кого-то японцы разобрали — для строительных и землекопательных нужд.

Вышли в море шестнадцать кораблей. До Китая добрались четырнадцать: «Лейтенант Дыдымов» и «Аякс» затонули во время шторма — никто не спасся.

Воды Мирового океана были голубыми, а стали бурыми.

— Здесь река Янцзы впадает, — сказал капитан. — По левую руку будет приток Хуанпу, по нему дойдем до Шанхая — может, там нас примут.

В географическом атласе было сказано так:

Шанхай — главный пункт внешней торговли на Дальнем Востоке. Полтора миллиона жителей. Город поделен на три части: китайскую, французскую и международную. Архитектура двух последних — преимущественно европейского типа. Французская концессия подчиняется генерал-губернатору Индокитая, а через него — правительству в Париже. Международное поселение находится в совместном ведении Англии, Северо-Американских Соединенных Штатов, Японии и других Великих Держав. Общеупотребимый язык — английский. Местное население сообщается с иностранцами на пиджин — ломаном английском. Многие знают французский.

Клим Рогов бывал и в Шанхае. Он объяснил, что белые люди хозяйничают там, как у себя дома, а китайцев и прочих цветных за людей не считают. Слуг, даже пожилых, называют «бой» — «мальчик». И дают им номера: бой номер один, номер два, номер три…

Еще Клим сказал, что Шанхай город солидный и деловой, и в нем столько народов перемешано, что русских должны принять безболезненно.

Предсказатель из Клима Рогова, как из отца Серафима — чекист. Флотилия Старка встала в устье реки Хуанпу. До Шанхая двенадцать миль вверх по течению, но дальше корабли не пустили. Две тысячи беженцев, большинство — солдаты и офицеры, никаким ремеслам не обученные. Два кадетских корпуса — Сибирский и Хабаровский: семьсот человек детей — от двенадцати до восемнадцати лет. В трюмах — военное имущество: гранаты, снаряды и прочее.

— Нам лишней преступности в городе не надо, — сказал английский офицер, представитель Шанхая. — Вы жрать захотите и пойдете людей грабить. Просьба катиться к чертовой матери.

Старк бахнул кулаком:

— У нас запасов питьевой воды на две недели. Уголь есть только для приготовления пищи. Пароходы нуждаются в срочном ремонте. Не уйдем!

Сторожить безумных русских прибыли два военных корабля.

Потекли недели. Небо такое, что смотреть противно — сырая мгла. Снежок на антеннах, а на палубе лужи — все растаяло. Кормят присланной благотворителями едой — «батат» называется. Старк съездил на моторной лодке к властям и сказал, что во вверенной ему флотилии начался голод. Сжалились — сначала прислали инспекцию, а потом батат. Но на берег так и не пустили.

Это по-христиански? С японцев спрос невелик — они в Господа Бога не веруют. А англичане-то с французами! Люди за двенадцать миль от них погибают, а им дела нет. Китайцам жить в Шанхае можно, а русскому белому воинству — нельзя. Видели мы ваших китайцев во Владивостоке: дрань косоглазая — на рынке ворованным тряпьем торгуют, лапшу палками едят. Они вам милее?

Связь между кораблями — только сигнальными флагами. Электричество берегли. Иной раз шлюпку спускали — хоть новостями обменяться. Впрочем, какие у нас новости? Китайские благотворители вместо угля прислали угольную пыль — и здесь обжулили. Сами хотят, чтоб уехали, сами дерьмо подсовывают.

Ох, тоска моя, тоска! Отец Серафим ночью глаз не мог сомкнуть: бродил среди спящих, молился, думал. Вышел воздухом подышать: сел на лафет орудия — кругом туман, на дальнем берегу — мутные огоньки крепости Усун. На задранном в небо дуле пеленки сушатся — у мадам Барановой младенчик народился.

Луч карманного фонаря пробежал по палубе. Вроде голоса — вроде не по-русски. Отец Серафим спрятался за мадам-Барановскую пеленку.

Двое с великим бережением пронесли ящик, затем еще, еще… И все тихо, по-воровски. Отец Серафим хотел караул кричать, но вдруг увидел Нину Васильевну: луч фонаря осветил ее сиреневое пальто с каракулем. Рядом стоял Иржи Лабуда, военнопленный чех. Они что-то говорили субъекту в белой фуражке. Чужой он был, не с корабля.

Фонарь погас, и все исчезло. Отец Серафим подождал, послушал — голоса, плеск волн. На цыпках подкрался к борту. Большая китайская джонка без огней неслышно удалялась в сторону Шанхая.

Утром, когда беженцы собрались на палубе получать батат, отец Серафим нашел Клима Рогова.

— Что это было? Какие-то ящики, иноземцы… Жена твоя с ними разговаривала. Иржи Лабуда был с ней.

Клим не смотрел на батюшку. Лицо у него было бескровным — как у раненого.

— Какой-то тип из Шанхая выторговал у нашего капитана несколько ящиков с оружием, — сказал он. — Нина и Иржи Лабуда уехали с ним.

Отец Серафим остолбенел:

— Как? Она что, бросила тебя?

Клим, не ответив, пошел в кают-компанию. Там, под столом, на зачехленных знаменах, было его место.

Люди еще много дней обсуждали странное происшествие и гадали, имел капитан право продавать военное имущество или не имел? А если имел, то на что пойдут вырученные деньги? И с какой стати Нина Васильевна ушла от доброго и неунывающего мужа к бледному, как маргарин, Иржи Лабуде? По какому праву они первыми сошли на берег?

2.

Нина Купина умна, тщеславна, деловита. В детстве хотела стать волшебной незнакомкой, как в стихотворении у Блока:

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

Родители, ковалихинские мещане, немногое дали ей — все, что недоставало, Нина вычитывала в книгах: как держать себя, что говорить, кому улыбаться. Первого супруга, графа Одинцова — приличного человека с орденом, — умыкнула по-разбойничьи: задурила бедняге голову так, что ему пришлось жениться.

— Ты любила его? — как-то спросил Клим.

Нина кивнула.

— Он меня спас. Вытащил из болота.

Она стала сиятельством, обжилась в белом доме на Гребешке — оттуда, с высоты, был такой вид на Оку, что дух захватывало.

Если б не мировая война, дослужилась бы Нина до губернаторши. Но графа ее прихлопнули на фронте, незнакомки вышли из моды, и Нина переродилась в лукавую женщину, хитрую лисичку из сказки, которая и песенку споет, и чужой рыбкой полакомится, и всех волков одурачит.

Мужчин в присутствии Нины слегка знобило. С ней хотелось состязаться — в остроумии и ловкости. Но даже проигрыш ей был приятен — как в шахматной партии, когда играют для удовольствия.

Нине все прощалось — за тонко сплетенную женственность, за предвкушение чего-то грешного и веселого. Она поднимала пыль, завихряла воздух, с ней было о чем вспомнить в конце дня.

Клим всю жизнь бродяжничал: не окончив гимназии, сбежал из дома. Мама давно умерла, а с отцом-прокурором отношения не складывались.

В Персии Клим служил телеграфистом. В Шанхае два года горбатился в чайной компании. Ох, Нина, Ниночка… Ты не знаешь этого города. Если Господь позволяет ему стоять, он должен извиниться за Содом и Гоморру.

В Буэнос-Айресе Клим работал в газете — наловчился писать по-испански и каждую неделю публиковал сатирические заметки в «La Prensa».

Весной 1917 года он получил телеграмму о смерти отца и отправился домой принимать наследство. От Владивостока до Нижнего Новгорода добирался два месяца — поезда ходили по расписанию «Когда у машиниста есть свободное время». В городах — тыловая скука пополам с революционным задором: на столбах плакаты, на каждом углу митинг. Клим чувствовал себя иностранцем: то ли он отвык от России и не узнавал ее, то ли она действительно переродилась.

Он хотел продать отцовский дом и сразу вернуться в Аргентину — куда там! Увлекся молодой вдовушкой.

Губернские сливки общества терпели Нину Васильевну, пока граф Одинцов был жив, а после выставили за дверь. «Ищите, мадам, компанию себе подобных». Это был удар, от которого она едва оправилась.

Доходы с графских земель падали — мужики на войне, работать некому. Нина до дурноты боялась вновь оказаться без средств. Переступила через себя — завела отношения с начальником казенных складов. Он помог ей наладить поставки брезента для нужд Военно-промышленного комитета.

Клим иронизировал, Нина краснела — ей хотелось, чтобы ее считали графиней, а не любовницей спекулянта и казнокрада.

— Если я вам так не нравлюсь, зачем ходите ко мне? — возмущалась она.

Клим отвечал со всей серьезностью:

— Можно бесконечно смотреть на то, как течет вода, горит огонь и работают другие. Вы — идеальное сочетание.

Грянула революция, начальник складов тут же испарился вместе с кассой, а Клим остался — следить за Нининой судьбой.

В 1918 году советская власть под угрозой расстрела обязала губернские сливки общества выплатить пятьдесят миллионов рублей. Нина дождалась-таки: ее записали в благородные дамы — дом на Гребешке конфисковали, все имущество перевели в общенародное достояние.

Клим вывез Нину из города. Наверное, она полюбила его из благодарности — как и первого мужа.

Пьяные люди в вагонах говорили о пропавшей России; Нина с Климом тоже были пьяны. Она читала ему стихи Блока, а он пел ей кабацкие песни Буэнос-Айреса. Потом переводил на русский, и она смеялась.

Помнишь, как ехали через всю Сибирь? У них там, снаружи, пальба и революция, а у нас — чайник на спиртовке и засохший хлеб. Спали, накрывшись одной кофтой, боялись пошевелиться, чтобы друг друга не разбудить.

Когда в последний раз разрешила себя поцеловать? В Харбине, русском городе на китайской территории. Вышли на перрон, радовались — наконец-то удрали от большевиков. А потом явились военные и всех загнали обратно в вагоны: в городе чума, карантин. От досады Нина чуть не плакала: она уж план составила, как откроет в Харбине дело и вновь встанет на ноги.

Клим обнимал ее и врал о будущем счастье. Она притворялась, что верит.

Во Владивостоке жили как на пороховой бочке: в городе японцы, на окраинах — партизаны. Клим знал, что жена уйдет от него. Ей требовался другой тип зубоскала: чтоб показывал клыки, а не улыбался. Мужчина с арифмометром в голове и валютой под стельками ботинок. Таких она уважала.

А Клим был репортером и не собирался менять профессию. Потому что работа — это как пища: если ты голоден, нельзя подбирать дрянь со свалки — лучше перетерпеть, чем набить живот и отравиться.

Нина сердилась:

— Один цыган учил лошадь не есть. Почти выдрессировал, только она сдохла. Извини, но я так больше не могу.

В Гензане Клим слонялся по корейскому рынку, смотрел на гребни и серьги. Безошибочным чутьем угадывал, что подойдет Нине. Представлял, как купит ей то и это… Баловство, развлечение.

Надо было пойти у нее на поводу? Записаться в контрразведку или куда она хотела? Извини, дорогая, но есть вещи, которые не тебе решать — и это не умаляет моей любви. Не пытайся оседлать меня.

У Нины порвались сапожки — Клим последний доллар поменял на балетные пуанты: другой обуви нельзя было достать. Нина приняла их, сказала спасибо. Он помог ей завязать ленты вокруг тонких щиколоток.

Она проходила в этих пуантах целый месяц. В них же поднялась на борт корабля. Плавание по Японскому морю, дикий шторм — переборки дрожали, все залило, вещи и люди валились друг на друга. Клим побежал к капитану докладывать, что спасательную шлюпку смыло. И тут увидел Нину: она стояла у иллюминатора, вцепившись в поручень. Жалкая была, как брошенный ребенок.

— Родная, ты как?

Попытался ее обнять, но она не далась. И посмотрела как на врага.

За что возненавидела? За то, что Клим ничего не планировал. За то, что надеялся на авось: «Подумаешь, эмиграция! Был я за границей — ничего страшного». А ей казалось, что он переваливает всю ответственность на нее: думай сама, как заработать и как жить дальше.

Клим лежал на знаменах — поверженный король. Ему тридцать три. Надо еще прожить лет сорок: думать, радоваться, надеяться. И все без Нины.

Что ж, пусть остается в Шанхае, а Клим поедет на Филиппинские острова, в Аргентину или еще куда-нибудь. Ничего. Выживет.

3.

Облезлый сампан покачивался на волнах. Клим перегнулся через борт, показал старику-лодочнику небольшой медный самовар — наследство умершего купца.

— Меняемся? Мне надо в город! — крикнул он, старательно подбирая китайские слова. Шанхайский диалект уже подзабылся.

— Что?

— Мне надо в Шанхай! А это самовар — чай делать!

— А?

— Балда! Лови конец!

Старик приплыл к эскадре на рассвете: пытался сбыть вяленую рыбу. Правительство и русские наконец договорились: беженцы сошли на берег, а корабли должны были покинуть территориальные воды Китая.

Клим издали приметил старика и долго махал ему, прежде чем тот понял, что от него хотят.

Черт с ними, с Филиппинами. Клим оправдывался перед собой: «Мне здесь будет лучше, может, найду кого-нибудь из знакомых…» Он привязал самовар к вещмешку и принялся спускаться по веревочной лестнице.

— Подождите! — Над бортом показалось лицо девушки-подростка — темные волосы, заплаканные глаза. — Возьмите меня с собой!

Клим спрыгнул в лодку.

— Берем? — спросил старика.

— У нее тоже есть самовар?

Клим посмотрел вверх.

— Чем расплачиваться будешь?

— У меня есть американские деньги.

— Сколько?

— Двадцать долларов.

— Самовар я оставлю себе, — сказал Клим торговцу. — Мы с тобой деньгами рассчитаемся.

На девушке было короткое, не по росту пальто. Через плечо — свернутое красное одеяло, в одной руке дамский саквояж, в другой — связка с книгами.

— Тебя как зовут? — спросил Клим.

— Ада.

— А книжки про что?

Девушка отвела глаза.

— Про пиратов.

Старик показал им место под тростниковым навесом. Ада покосилась на грязную циновку на дне лодки. Достала из саквояжа большой носовой платок, расстелила и села.

Клим вспомнил эту девушку. Ее мать недавно умерла от пневмонии.

— У тебя остались родственники?

— Нет. То есть да… У меня есть тетя в Америке. Мама сказала, что мне надо ее найти.

Еще одна потерянная душа.

1.

Раньше у Ады было множество имен. В особые минуты мама называла ее Аделаида Раиса Маршалл. А так, дома, — «Рая, девочка из рая». Папа смешно называл «Тыковкой» — Pumpkin, его самого так звали в детстве — на ранчо под Хьюстоном. Бабушка говорила «Зайчик», гувернантка — «My dear», кухарка и дворник — «Барышня».

За пять лет войны Ада растеряла все имена и всех близких. В 1917 году погиб отец. Он прибыл на Ижевский завод из Америки — работать по контракту; женился, выучил русский. Его убили 9 ноября, когда власть перешла к Советам. Маме сказали: за то, что буржуй. Гувернантка испугалась революции и уехала домой в Англию. Потом исчезли кухарка и дворник.

Поезд на Восток — голодно, страшно. Ада с бабушкой жались друг к другу, а мама ничего не боялась:

— Не трусить — кому говорю! Выберемся!

Маме можно было верить: она знала и умела все. Она рассказывала Аде о столетних кедрах, о малахите, о декабристах, сосланых в Сибирь. Она перетащила в купе дверь с надписью «Начальник станции» и маникюрными ножницами отковыривала от нее щепы. Разводила костер в сделанной из ведра печке, и все грелись. Гнутые ножницы до сих пор лежали у Ады в саквояже.

Бабушка пропала в Гензане: отправилась на рынок и не вернулась. Соседки по бараку шептали: «Что делать — старуха. Небось дорогу назад забыла». Ада с мамой неделю искали ее.

Мама была сильной, она не сдавалась, даже когда доктор сказал: «Не жилица». Ее колотило, и она все никак не могла выговорить имя дочери:

— Аде… Аде… Аде…

Потом ей на минуту полегчало:

— Не бойся… Я не умру…

В первый раз она не сдержала слова. Женщины замотали маму в мешок. Пришел отец Серафим — огромный, дикий, — что-то спросил.

— Адой ее мать звала, — послышался чужой голос.

— Жалко твою маму, Ада, — сказал батюшка.

«Ада — девочка из ада».

Маму выбросили за борт. Негодяй-матрос сказал, что мертвяков на корабле держать не станут.

Ада целые сутки просидела на ящике со спасательными жилетами. Смотрела в стену, колупала ногтем краску. Мимо пробегали радостные люди: счастье привалило — на берег отправляют.

— Пойдем, горемыка, с нами! — звал Аду отец Серафим.

Она не ответила ему.

На следующий день Ада очнулась от боли — ноги затекли. Она доковыляла до трапа, вышла на палубу. И тут поняла, что ей надо уезжать. Немедленно. Иначе она что-нибудь с собой сделает.

2.

Все эти полуобморочные дни Ада думала: с кем ей дальше? куда? Ругала себя, что не пошла с отцом Серафимом. Теперь ухватилась за Клима, за первого встречного. Он вроде добрый человек — людей утешал, которым плохо.

Как называть его? Дядей или имени-отчеству? Надо ему понравиться, чтобы он позвал с собой. Ведь куда-то он едет?

Черная куртка с обмахрившимися рукавами, на затылке кепка — такие во Владивостоке носили иностранные корреспонденты. Непонятный тип — темный, заросший. Губы обветренные. Синий шарф, битый молью.

Лишь бы Клим не прогнал. Надо заговорить с ним, найти повод.

Чем ближе подплывали к Шанхаю, тем больше лодок было кругом. Ада вытащила из саквояжа мамино пенсне — зрение от книг давно испортилось. Высунулась наружу и тайком нацепила. Клим не должен видеть, что шнурок оборвался, а одно стекло треснуло.

Прошла огромная баржа. Речная мелочь расступилась перед ней и тут же сомкнула строй. Промчался на моторке полицейский в странной коричневой форме. Беззубый китаец, проплывая мимо, сунул Аде в лицо окровавленный кусок мяса. Она в ужасе отпрянула под навес. Пенсне упало на циновку.

Клим усмехнулся:

— Порт, что ты хочешь.

Берега низкие. Разномастные дома как рассыпанные пуговицы. Над черепичными крышами — плакаты на английском: «Покупайте сигареты «Великая стена»!», «Лучшее средство от всех недугов — “Тигровый бальзам”!».

Трубы, страшные заводские корпуса, военные корабли.

— Банд — главная набережная, — произнес Клим.

Ада вновь нацепила пенсне (бог с ним, с разбитым стеклом). Из тумана показались огромные здания — одно роскошнее другого. Ада в жизни не видела ничего подобного.

Сампан причалил к берегу. Сердце у Ады забилось: возьмет Клим с собой или нет?

— Давай доллар, — сказал он.

Она торопливо вытащила деньги. Клим помахал бумажкой перед носом старика — тот замотал головой, заспорил. Клим не уступал. Наконец старик, ворча, отсчитал сдачу.

— Пошли, — позвал Клим и сунул монеты в карман.

Ада побежала за ним по сходням. Не прогнал — о, слава богу!

— Сколько он с нас взял?

— Двадцать центов.

— Так мало?

— Здесь все дешево стоит. Но заработать трудно.

Клим шел быстро, и Ада едва поспевала за ним. Высокие европейские дома: внизу лавки, наверху — жилые комнаты. На стенах флаги с китайскими закорючками. Автомобили ехали по левой стороне. Между ними — люди, впряженные в коляски, рикши.

Народищу! И все галдели, ели, тащили поклажу — кто на тачке, кто на коромысле. Мужчины в юбках, в коротких куртках, некоторые одеты по-человечески: в пальто и шляпы. Нищие — один страшнее другого: голые, безрукие, слепые. Женщины шли странной вывороченной походкой. Ада глянула в пенсне: бог ты мой! Почти у всех вместо ног — копытца.

— Что у них со ступнями?

Клим обернулся.

— В Китае девочкам с детства бинтуют ноги. Притягивают пальцы к пятке, чтобы стопа не росла.

— Зачем?

— Чтоб от мужей не убегали.

Трамваи, лошади, шум, вонь, столпотворение.

— А куда мы сейчас?

— В бордель.

— А… как… то есть?

— Нам надо осмотреться и узнать новости.

Сбежать? Ада огляделась. На тротуаре стояла белая женщина — она плыла с ними на корабле. Женщина просила милостыню.
3.

Клим долго барабанил в облупленную дверь. Красное кирпичное здание в два этажа, неказистый дворик. Из окна наверху кто-то выглянул и тут же спрятался за занавеской.

— Марта, открой дверь! — крикнул Клим по-английски.

У стены — ржавый велосипед без колес, над головой — чьи-то подштанники на веревке. Сейчас Ада войдет в бордель.

В смотровом окошке в двери появился голубой глаз.

— Кто?

— Марта, не узнаешь?

— Ах, боже мой!

Дверь распахнулась, и к Климу бросилась маленькая плотная женщина с папильотками в волосах. Какой у нее был халат! Ада в жизни не видала таких халатов: на спине драконы, рукава и подол на меху. Туфли без задников, все в бисере.

Клим и Марта обнялись, расцеловались. Он держал ее за руки.

— Ну, красотка! Дай-ка я посмотрю на тебя! — И все по новой: восклицания и объятия.

Никакой красоткой Марта не была: дебелое сорокалетнее лицо, нос — грушкой, губы — плюшкой.

— Идемте — тут холодно! — сказала Марта.

Ада вошла вслед за Климом в дом. Батюшки-святы… Лестница была застлана коврами. На стене — обои, картины в рамах. Люстра с висюльками!

Наверху было еще наряднее — даже граммофон имелся. Марта показала на бархатные кресла:

— Садитесь. Откуда ты явился, мистер Рогов? Из тюрьмы?

— С войны.

— Много наград принес?

— А то! Орден Подвязки на голову, орден Почетного легиона беженцев и Пурпурное разбитое сердце.

— Так ты что, с русскими приехал?

Клим рассказывал о себе, о войне, спрашивал Марту о каких-то людях. Ада сидела в обнимку с саквояжем и книгами.

Вот они какие, бордели. Один рояль зеленый, наверное, тысячу долларов стоит. На столе — апельсины, печенье… Вдруг поесть предложат?

— Я не знаю, куда катится этот мир, — распалялась Марта. — Раньше белую девочку за хорошую цену можно было продать. А сейчас подходи к русскому консульству — выбирай любую. Они там сотнями толкутся.

Клим усмехнулся:

— Тебе русские все дело загубили?

— У меня клиентов вдвое меньше обычного. Последний кассир из универмага чувствует себя Рокфеллером: притащит перепуганную цыпочку в кафе, закажет ей кусок пирога, а она от счастья млеет: «Мой принц, мой принц…»

— Мне бы работу найти, — произнес Клим. — Денег нет ни гроша.

Марта покачала головой:

— С работой трудно. Китайцы готовы на все ради десяти центов в день. А тут еще ваши русские… Легко устроиться только девочкой в заведение. — Она перевела взгляд на Аду. — А это кто с тобой?

— Понятия не имею. Зовут Ада. Ей идти некуда.

Марта внимательно посмотрела на нее:

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

— На что ты собираешься жить?

— Я могу давать уроки английского и французского.

— Дай-ка я на тебя посмотрю. — Она протянула руку, чтобы расстегнуть пуговицу на Адином пальто.

— Не трогайте меня!

Марта засмеялась:

— Уроки она будет давать! Кому?

— Может, устроишь ее такси-герл в «Гавану»? — спросил Клим. — Она умеет танцевать — я видел.

Ада побледнела:

— Что такое «такси-герл»?

— Платная партнерша для танцев, — объяснил Клим. — В Шанхае мужчин гораздо больше, чем женщин, и холостяки все вечера болтаются по ресторанам. Своих девушек у них нет, поэтому они танцуют с такси-герл. Это приличная работа — ничего общего с проституцией. — Клим скинул куртку и размотал шарф. — Снимай пальто. Покажем, на что ты способна.

При виде Адиного платья — линялого, два раза перешитого — Марта прыснула. Ада уже ненавидела ее.

— Иди сюда! — приказал Клим и, отодвинув в сторону стол и стулья, встал посреди комнаты. Трепеща, Ада приблизилась к нему. Марта поставила пластинку.

— Давай-ка танго.

Клим взял Аду за руку, обнял за талию и прижал к себе.

Ненормальная близость взрослого мужчины. Дыхание слишком горячее, взгляд — как будто Клим взял и влюбился в нее: вот только что, минуту назад. Заразительное волшебство…

Марта захлопала в ладоши:

— О, девочка, браво, браво!

— Бери ее на работу и придумай что-нибудь с платьем, — сказал Клим, выпустив Аду из объятий. — Она из своего выросла года три назад.

Марта убежала в другую комнату.

— Ну что, Ада, пойдешь в танцовщицы? — спросил Клим. Голос его был ровен, глаза поскучнели.

А она все еще прерывисто дышала.

— Я не знаю.

— Будь я женщиной, я бы пошел. В танце ты можешь быть, кем хочешь. Музыка кончится, все вернется на круги своя. Но у тебя есть несколько минут, понимаешь?

Марта принесла два платья на вешалках.

— Мерить не дам — ты ванну лет сто не принимала. Приложи к себе. Так, это пойдет, это тоже пойдет… Туфель у тебя нет?

Ада покачала головой.

— Покажи ногу.

Марта принесла пару дорогих, но слегка поношенных туфель.

— Будешь хорошо выступать, будешь получать деньги. Будешь сидеть по углам — выкину в два счета. За платья и туфли вычту из заработка. Даю полтора доллара в день — и то по знакомству. Идет?

Ада кивнула.

— Если надумаешь перейти сюда, в верхние комнаты — это за ради бога. А с тебя, Клим, я три шкуры спущу, если она удерет с платьями.

— Куда она удерет? Назад к большевикам?

— Ты ее привел — ты за нее отвечаешь. Где вы остановились?

— Нигде.

— Попроситесь к Чэню — он сдает комнаты и говорит по-английски. — Марта написала на бумажке, как найти этого Чэня. — Все, идите отсюда — мне надо выспаться. Вечером в семь часов чтоб девка была в «Гаване».

Клим поцеловал ее и пошел к лестнице.

Апельсинов не дали. На прощание Марта успела шепнуть Аде:

— Если ты девственница, я тебя умоляю: не спи ни с кем без моего ведома! Я тебе такого клиента на первую ночь подберу — пальчики оближешь!

1.

Двухэтажное здание буквой «П» — помесь европейской архитектуры и китайской нищеты. Вход с улицы прегражден железными воротами. Над ними вывеска — по-китайски и по-английски: «Дом надежды и зарождающейся карьеры».

— Представляю, каких успехов мы тут достигнем, — хмыкнул Клим.

Ада вошла вслед за ним во внутренний дворик. Серые стены, в окнах — клетки с птицами. Прямоугольник неба, бельевые веревки и, как везде, штаны, штаны, штаны на ветру.

Клим оставил Аду сторожить самовар и вещмешок, а сам отправился договариваться с Чэнем.

Шесть дверей друг напротив друга. Из одной вышла простоволосая женщина с тазом. Маленькая, смуглая, но вроде не китаянка. Посмотрела на Аду, сказала что-то и принялась снимать белье.

Только бы удалось найти комнату! Работа и жилье в один день — необыкновенное везение. Жить придется с Климом и кормить его за свой счет — у него денег нет и не предвидится. Но это ладно. Главное — не остаться одной.

Интересно, откуда Клим знает Марту? Неужели таскался к ее девкам, когда жил здесь?

Ада вспомнила, как он танцевал танго, — мурашки побежали по спине. А вдруг он будет приставать?

Клим появился из дверей.

— Пошли. Вроде договорились: с нас восемь долларов в месяц, с хозяев — ключ от комнаты и кипяток в общей кухне. А там, глядишь, либо тебя в звании повысят, либо я приработок найду. Соседи у нас не буйные — филиппинцы из оркестра в «Гаване»: ночью играют, днем отсыпаются. Так что жить можно. Да, я сказал хозяину, что ты моя наложница, иначе бы нас не поселили вдвоем. У китайцев с моралью строго.

Ада медленно кивнула. Клим рассмеялся:

— Не беспокойся — проверять никто не будет. Здесь все выдают себя не за того, кем являются.

Чэнь — сутулый китаец в синем халате и черной шапочке — повел их по рассохшимся ступеням наверх, но не в квартиру на втором этаже, а еще выше.

— Он сдал нам что-то вроде голубятни, — объяснил Клим.

Чэнь приставил лестницу к люку в потолке.

— Прошу, прошу… — показал рукой.

Клим помог Аде втянуть вещи наверх. Крохотная нетопленая комнатка — чуть больше железнодорожного купе. Запах отсыревшего дерева. В одном углу печка — здоровая жестянка с надписью «Kerosine», в другом — занавеска в цветочек.

— Это что? — спросила Ада, заглядывая за нее. Там стоял бочонок с крышкой.

— Отхожее место, — пояснил Клим. — В китайских домах нет канализации, поэтому все пользуются такими горшками.

Ада попыталась взять себя в руки. Это ничего.

— Ванной комнаты тоже нет?

— Хочешь — таскай воду сюда, грей и мойся. Хочешь — в реке полощись. Но я не советую — там холера.

— А вы будете таскать воду?

— Я в баню пойду.

Клим взял у Ады еще несколько центов и отправился за едой. Вернулся с кульком вареного риса и шестью палочками: на них было нанизано что-то коричневое.

— Держи! Это лягушачий мозг — местный деликатес. — И тут же слопал один. — Да ладно, шучу. Я сам не знаю, что это.

Китайская еда Аде не понравилась: жирно, несолено. Клим смотрел, как она кривится.

— Обживемся. Купим угля, протопим здесь все. Я когда первый раз в Китай приехал, снял комнату на фанзе. А там клопы — звери. Пошел ночевать в сарай, всю ночь проспал на каком-то сундуке. Утром хозяин прибежал: «Ты нечестивец! — кричит. — Это гроб моей бабушки!»

Ада улыбнулась. За один день устроилась в ресторан при публичном доме, записалась в наложницы и съела «лягушачий мозг». Рассказать девчонкам из Ижевска — ни за что б не поверили.

2.

Клим отвел трепещущую Аду к гримерке, а сам вернулся в залу. Народу уже было полно: шум, дым, хохот. «Гавана» ничуть не изменилась: все те же стены с остатками фресок, официанты в белых передниках, филиппинский оркестр. Вечная попойка и карнавал.

По дороге Клим объяснил Аде правила. Такси-герл сидят за особыми столиками, мужчины покупают в кассе билеты (каждый по пятьдесят центов) и выбирают девушку. Но прямо к даме никто не подходит. Надо сказать управляющему, он скажет такси-герл, а та решит — хочет она танцевать или нет. Но будешь особо придираться — ничего не заработаешь.

— После танца подсаживайся к клиенту за столик и проси, чтоб он купил вина и закуски. Пусть тратит больше — тебе за это идет процент. Потом зови еще танцевать.

— А если предложат выпить? — спросила Ада.

— Ну, глотни чуть-чуть. Только старайся особо не напиваться. Если совсем будет невмоготу — сними туфли. Это знак, что ты устала.

— Откуда вы все знаете?

— У меня подруга работала такси-герл.

— А где она сейчас?

— Вышла в люди… То есть замуж.

Джя-Джя приехала в Шанхай из Кантона — на юге Китая девочкам не бинтовали ноги, и она могла танцевать. Клим встретил ее здесь же, в «Гаване». Влюблен был по уши: все деньги спускал на танцевальные билеты, дрался из-за нее с матросней. Вон за тем столиком она сидела: серьги до плеч, в волосах — алая лента. Странно, что уже не вспомнить ее лица.

Хозяин чайной компании, где служил Клим, узнал, что тот собрался жениться на цветной. Шанхайские джентльмены скидывались деньгами, чтобы отправлять домой паршивых овец — джентльменов, забывших о чести белой расы. Клима скрутили и отвезли в порт. Но русский пароход уже ушел, и ренегата посадили на судно, следовавшее в Аргентину.

Клим пытался отобрать у капитана револьвер — чтобы поубивать всех и самому застрелиться. Две недели просидел под арестом — остужал нервы. В Буэнос-Айресе работал как проклятый — сначала в типографии, потом в газете — лишь бы скопить денег на обратный билет. Писал Джя-Джя страстные письма, обещал вернуться и увезти в Россию. А потом от Марты пришла телеграмма: Джя-Джя уехала домой, в Кантон, с каким-то купцом.

Клим думал, что никогда ее не забудет. А вот поди ж ты, познакомился с Ниной, и опять все по новой: огонь в глазах, в голове — сладкая неразбериха. Дела не было до войн и революций… Лишь бы каждый день встречать ее, взволнованную, ждущую, целовать в губы и с восторгом думать: «Родная моя…»

Все проходит. И это тоже пройдет.

Из задних комнат вышли такси-герл и чинно направились к своим столикам. Публика засвистела, захлопала. Ада шла последней: брови намазанные, в волосах роза — уже нарядили, дурочку. Толстяк в полосатых штанах кинулся к ней, сунул билетик. Ада близоруко сощурилась, оглядывая залу: искала Клима. Он отвел взгляд.

— Ну и девка! — захохотала Марта, подсаживаясь к нему. — Стреляет глазами, да не попадает.

— Будь с ней помягче, — сказал Клим. — Ей трудно — в целом свете никого.

— А ты? Она сказала, что вы вместе живете.

Клим не ответил.

3.

Светало. Над крышами поднимались дымы, кричали петухи. Ада брела, опираясь на руку Клима: новые туфли в кровь стерли ноги. Голова была пьяной — как откажешь, если клиент сует тебе бутылку?

— Есть заведения высокого класса: туда надо приходить со своей дамой, — бормотала Ада. — Есть заведения низкого класса: там можно взять барышню в прокат. А есть заведения бесклассовые: там все женщины общие… Так что я не совсем опустилась.

Веки закрывались, перед глазами крутились танцующие пары. Почему ей казалось, что в «Гаване» должно повториться волшебство — как тогда, с Климом? Нет никакого волшебства. Нет и не будет.

По дороге ехала вонючая бочка на красных колесах. Тащивший ее китаец что-то кричал нараспев.

— Почему он всех будит в такую рань? — спросила Ада.

— Это золотарь, — объяснил Клим. — Люди платят ему, чтоб он горшки выносил.

От холода и усталости у Ады стучали зубы.

— Ненавижу… Ненавижу ваш Шанхай…

4.

Она уснула, так и не раздевшись. Расстелила одеяло на полу и упала ничком.

Клим подошел к окну. Комната с видом на небо. Когда-нибудь за одно это будут платить большие деньги.

Сегодня ему показалось, что он видел Нину: в проехавшем мимо авто мелькнул силуэт в каракулевой шапочке. Конечно, обознался. Теперь ему во всех женщинах будут видеться кудри и острый подбородок.

Клим вспомнил, как танцевал с Адой, как представлял на ее месте другую женщину. Чем-то они похожи — изгиб спины, тонкие запястья…

Над дальними крышами появился воздушный змей, продержался секунду в воздухе и упал как подстреленный.

Шанхай изменился так, что его не узнать. Новые дома, вывески, флаги… Авто невиданных марок, люди другие. Раньше, до революции 1911 года, мужчины в Китае носили косы — знак верности маньчжурской династии. Сейчас все острижены, молодые богачи одеты по моде. Едут на рикшах, тросточки вертят, перед дамами шляпы-федоры снимают.

Марта сказала, что американцы и японцы выстроили множество фабрик; со всего Китая понаехали мигранты — в поисках лучшей доли. В Шанхае трудно, но в других провинциях еще хуже: после свержения императора страна раскололась на феодальные княжества. У правительства в Пекине — ни денег, ни власти. В каждом городе свой воинский начальник; междоусобице конца-края не видать.

Китайцы презирали белых как «больших волосатых варваров» — сильных, но грубых и невежественных. Однако воевать с ними — себе дороже. В портах стояли иностранные боевые корабли — охраняли права белых людей и японцев — единственной азиатской нации, с которой Запад готов был беседовать на равных.

«Заморские дьяволы» прибирали к рукам Срединную империю. Китайский сапожник — не конкурент обувной фабрике, меняле в пыльной лавке не тягаться с международными банками. Белые люди жили как цари: налоги смешные, прислуга готова работать за еду, за двести долларов можно снять дворец.

Клим вспомнил, как он девятнадцатилетним мальчиком приехал в Шанхай — тоже мечтал разбогатеть. Его первой коммерческой идеей было разведение ворон. Муниципальный совет объявил награду за каждую дохлую птицу — дамы возмущались, что в городском парке гулять невозможно: вороны гадят на шляпы. Но воронят стало жалко и Клим отпустил их, а сам устроился в чайную фирму к негодяю Марку Донэллу — тому самому, что выслал его в Буэнос-Айрес.

Здания, в котором помещалась его контора, уже нет — снесли. На его месте большой гастроном с сияющими витринами. Нет и маленького дома с красной черепицей, где Клим когда-то снимал комнату.

Прежний Шанхай исчез — надо начинать все заново.

Адины книги, расставленные вдоль стены, завалились одна на другую. Если смотреть искоса, получается NINΛ.

Наперед знаешь, что не найти ее здесь. Даже если случайно встретишь, что скажешь? Люблю? Новость давным-давно устарела. Тогда зачем остался в Шанхае?

Ниночка-ниточка, Ни-на-шаг от тебя не отступить…


Эльвира Барякина о себе: родилась в городе Горьком (он же Нижний Новгород). Папа в 24 года уже был главный технолог. Мама  была комсомолкой, студенткой и красавицей.

За отсутствием кроватки первую неделю жизни я провела в выдвижном ящике стола. Так письменный стол превратился в центр моего существования: если я не пишу за ним, то что-нибудь читаю.

В детсаду меня любили: я как никто умела декламировать стихи и почти не фальшивила, распевая «Мы внучата Октября». В школе тоже все началось с любви, но вскоре учителя обнаружили, что я способна убежать с продленки, огреть сына завуча шваброй и поковырять в носу у Ленина карандашом (у нас в актовом зале стоял бюст вождя и я не могла удержаться от соблазна).

Преподаватель литературы Ольга Ивановна говорила, что я очень способная девочка. Преподаватель алгебры Марина Борисовна считала, что мне место в ПТУ — причем не среди учащихся, а среди уборщиц.

На юридическом факультете ННГУ я оказалась по недоразумению — так хотел папа и Господь Бог. Но я об этом ничуть не жалею. Во-первых, знание кое-каких законов кормило меня целых пять лет, а во-вторых, на нашем факультете водились самые симпатичные и умные мальчики.

Выступать в судах и составлять договоры мне было скучно. С младых ногтей меня тянуло к высокому: в 15 лет я начала писать Серьезный Исторический Роман, в 16 — опубликовала первую статью в газете, в 17 — показалась по телевизору, в 18 — поняла, что литература — это мой крест (на плечах, на шее и, по всей видимости, на могиле).

После семи лет беспрерывных трудов я закончила Серьезный Исторический Роман и отправила его в издательство. Там мне сказали, что Серьезное и Историческое ныне не в моде, и что если я хочу у них публиковаться, мне надо писать детективы — желательно иронические.

Целый месяц я искренне горевала. Получение Нобелевской премии за иронический детектив казалось совершенно бесперспективным делом, а премию добывать было нужно — я обещала это бабушке.

Но любому начинающему нобелевскому лауреату необходимо сперва стать издающимся писателем. Так мы с подругой Анной Капрановой начали писать романы под заказ.

После публикации трех книг я решила, что уже имею право писать свое. Издателям пришлось смириться: в конце концов, каждая моя последующая вещь была лучше предыдущей.

В 2002 году я вышла замуж в Америку. Новая семейка встретила меня с распростертыми объятьями, за что ей большое спасибо. Меня научили водить машину и говорить по-английски.

Только в США я начала серьезно заниматься писательским мастерством — по всем правилам. Параллельно создала один из крупнейших русскоязычных сайтов для авторов — “Справочник писателя” и открыла литературное агентство, которое специализировалось на правах на переводы. Все это было отличной школой.

В 2005 году я завела блог на Livejournal.com и начала публиковать в нем короткие байки, написанные от лица 40-летней Мардж Тенш, литагента из Голливуда. Практически все они основывались на реальных событиях либо моей жизни, либо жизни моих знакомых. Читатели восприняли эти записи на ура и главный редактор издательства “Олимп” предложил опубликовать их. Так появилась дилогия “Женщина с большой буквы Ж”.

Но потом я все-таки решила вернуться к историческому жанру. Двоюродная бабушка моего мужа родилась в семье русских беженцев, которые после революции попали в Китай. Она-то и вдохновила меня на написание романа о белоэмигрантах в Шанхае. Тема оказалась чрезвычайно увлекательной: несколько месяцев я буквально жила в архивах и библиотеках. В сентябре 2008 года мы с мужем отправились в Китай — чтобы на все посмотреть своими глазами.

“Белый Шанхай” писался на одном дыхании — полтора года я работала по 8-10 часов в сутки, практически без выходных и отпусков. Люди, увлекающиеся китайской историей, сами находили меня, помогали чем только можно.

Издательство “Рипол-Классик” предложило контракт на публикацию через неделю после того, как я отправила им рукопись. Роман был издан в прекрасном оформлении — на белой бумаге, с иллюстрациями.

Роман, которым я занимаюсь сейчас, называется “Аргентинец”. Это приквел к “Белому Шанхаю”, в котором будут описаны революция 1917 года и Гражданская война. Материалы у меня изумительные, многие данные никогда не публиковались в России. Я расскажу о теневой экономике, которая существовала вопреки большевистским законам, о китайских частях в Красной Армии, о дипломатическом корпусе, о боевых пароходах на Волге… А потом напишу третий том — о том, что происходило в СССР на излете НЭПа.

Я отношусь к своим книгам не как к рукописям, а как к проектам, которые необходимо вести от начала до конца, так что по сути являюсь не только писателем, но и продюсером. Занятие это трудное, но чрезвычайно увлекательное.

Комментариев (0) Posted by Said on Вторник, марта 16, 2010


You can follow any responses to this entry through the magic of "RSS 2.0" and leave a trackback from your own site.

Post A Comment