ЛитБлог
Книжные новинки и рецензии на них
Filed under Разное

«Семь жизней» — это новый сборник малой прозы Захара Прилепина, одного из самых известных современных прозаиков, лауреата премий «Большая книга», «Национальный бестселлер».

4 Апреля 19:00

ГОГОЛЬ-ЦЕНТР, МАЛЫЙ ЗАЛ

Захар Прилепин и Кирилл Серебренников: диалог о жизни, литературе и творчестве. Театрализованная читка отрывков из новой книги Захара Прилепина «Семь жизней». Автограф-сессия.В читке принимают участие актеры Гоголь-центра.

Купить: З. Прилепин “Семь жизней”

«Мало кто на земле чувствует себя так же хорошо, как я.
Просыпаюсь и думаю: как же мне хорошо.
Засыпаю и думаю: хорошо. Не спрашиваю отчего.
Не прошу ничего нового. Тихо прошу: оставь всё
как есть хотя бы ещё немного.
Не ломай ничего, Господи. Даже не дыши.
На том берегу стоят деревья, каждое утро одни
и те же. Можно было бы сменить реку,
сменить деревья — всего несколько движений:
качнул воду, и отражение сломалось.
Хотя скоро зима, и отражения не будет вообще».

«”Семь жизней” — как тот сад расходящихся тропок, когда человек встаёт на одну тропку, а мог бы сделать шаг влево или шаг вправо и прийти… куда-то в совсем другую жизнь? Или другую смерть? Или туда же? Эта книжка — попытка сходить во все стороны, вернуться и пересказать, чем всё закончится», — говорит автор. Новый сборник Захара Прилепина – разговор состоявшегося Писателя со своим alter ego, читателем и персонажами произведений о самом важном и трепетном.

«Семь жизней» — это новый сборник малой прозы Захара Прилепина, одного из самых известных современных прозаиков, лауреата премий «Большая книга», «Национальный бестселлер». «”Семь жизней” — как тот сад расходящихся тропок, когда человек встаёт на одну тропку, а мог бы сделать шаг влево или шаг вправо и прийти… куда-то в совсем другую жизнь? Или другую смерть? Или туда же? Эта книжка — попытка сходить во все стороны, вернуться и пересказать, чем всё закончится», — говорит автор. Новый сборник Захара Прилепина – разговор состоявшегося Писателя со своим alter ego, читателем и персонажами произведений о самом важном и трепетном.

«Мало кто на земле чувствует себя так же хорошо, как я. Просыпаюсь и думаю: как же мне хорошо. Засыпаюи думаю: хорошо. Не спрашиваю отчего. Не прошу ничего нового. Тихо прошу: оставь всё как есть хотя бы ещё немного. Не ломай ничего, Господи. Даже не дыши. На том берегу стоят деревья, каждое утро одни и те же. Можно было бы сменить реку, сменить деревья — всего несколько движений: качнул воду, и отражение сломалось. Хотя скоро зима, и отражения не будет вообще». (Захар Прилепин «Семь жизней»)

Содержание книги “Семь жизней”:
Шер аминь
Попутчики
Зима
Рыбаки и космонавты
Спички и табак, и всё такое
Петров
Первое кладбище
Эмигрант
Ближний, дальний, ближний
Семь жизней

Фрагмент из книги “Семь жизней”:

Шер аминь
Отец засобирался.
Он накручивал свой пушистый, колючий, разноцветный — что-то красное, жёлтое, коричневое, оранжевое, — шарф; тогда ещё не умели носить
шарф по-французски, изящным узлом; отец носил шарф как русский интеллигент — чтоб было тепло, пышно, чтоб шарф заканчивался под верхней губой, и когда в него надышишь — там мокрая изморозь.
На отце была шуба; когда она висела отдельно — могла залаять; на отце — смирялась.
Я спросил: “Куда ты?” Отец с деланной беззаботностью сказал, что до магазина, за папиросами.
Бабука — моя бабушка, так её звали все — говорит, подтверждая: “В магазин сходит и вернётся”.
Хлопнула дверь, потом другая дверь. Ушёл.
Мы сели с бабукой и сидим, она на диване, я на полу.
Она в очках, зашивает дедовскую рубаху, щурится на иголку, как бы раздумывая: стоит ли раздражаться на такую маленькую вещь или не стоит; я смотрю на бабуку, пытаясь догадаться о чём-то огромном; мне, наверное, лет пять или меньше.
Ни одной мысли в моей голове не было, они и сейчас редко приходят, поэтому я просто вскочил и побежал. Даже не обулся.
Хотел написать, что осознал происходящее, — но всё это враньё, какое тут осознание, просто появилась картинка: отец стоит на дороге, голосует и курит; и вот уже едет в деревню, где наш семейный дом и где его ждёт жена — моя мать. Он разговаривает с водителем грузовика, они смеются, отец угощает водителя папиросой “Беломор”. Открывает окно — в щель рвётся небритый февральский сквозняк.
На улице был холод, много снега — в деревне снега всегда больше, чем в городе. Лес начинался сразу от наших ворот — а трасса лежала за лесом, в полукилометре. Бабука догнала меня, убежавшего, в лесу. Принесла в охапке домой. Я не плакал и не отбивался. Поймали и поймали. Не судьба.
Бабука посадила меня на то же место, где я и сидел, взяла рубаху, на рубахе, скучая без дела, висела нитка с иголкой. Как будто ничего не случилось.
Представления не имею, зачем я побежал. Понятно, что за отцом.
Но я никогда особенно не скучал по родителям — если оставляли у стариков в гостях, жил как ни в чём не бывало.
Куда сорвался?
Наверное, отец должен был вернуться из своего февраля, взять меня на руки.
Потому что с тех пор всё не так.
В следующий слякотный февраль, в последние его дни, шёл по улице, тихий, светлый мальчик (я себя маленького люблю, как будто я тридцатилетней давности — это мой сын), — у нас в деревне жили хулиганы, фамилия Чебряковы, я их не различал, оба были длинные, с мосластыми телами, шеи кадыкастые, лица вытянутые, тупые, подлые, — один из них толкнул меня в плечи, сзади, и я упал всем телом в ледяную грязь.
Грязь в нашей деревне была ужасная, сейчас такую не найдёшь — её варили как кашу, весной она лежала мелко покрошенная, перемешанная со льдом, летом парила, осенью причавкивала. Не высыхала и не смерзалась никогда. Как будто внутри этой грязи тихо бурчал нефтяной родник, точней сказать — гнойник.
Ровно к моему падению грязную лужу как следует раскатал деревенский трактор, чтоб стало сразу и пожиже, и погуще. Следом пробежала лошадь, оставила в этом месиве горячее воробьям и снегирям.
Туда и упал я.
Пришёл домой весь уделанный, как клоун.
Изо рта — грязь; постмодернист, словом.
Мать ничего не сказала — я надеялся, что она пойдёт и убьёт Чебряковых, а она просто умыла меня. Всё сняла, дала чистое.
Следующий раз — ещё через год, опять февраль.
Играли за школой в футбол — у нас любили играть в футбол зимой, лето короткое, пока его дождёшься, а мяч лежит вот, ждёт пинка. Я был в трёх драных свитерах и без шапки: это придавало мне, как я сам думал, лихости. Команды были смешанные по возрасту.
К противникам присоединился — не помню как зовут — только что вернулся из армии — белёсый чёрт с белёсыми ресницами, смешливый. Я торчал у ворот.
Белёсый играл весело, ловко, вскоре засадил мячом — попало мне в лицо, я сделал — безо всякого преувеличения — два оборота в воздухе, упал; глаз словно бы ввернулся внутрь головы — я потом бережно извлекал наружу, обратно, в белый свет напуганными пальцами веко, ресницы: глаз казался каким-то мясным, слишком объёмным, похожим по ощущению в пальцах на пиявку.
Если б я стоял возле штанги — ударился бы головой об неё и умер.
С коллективными играми у меня не задалось.
Из деревни меня извлекли, как птенца из гнезда, поселили у фабричной трубы: семья решила, что пережидать смерть советской власти лучше стоя на городском асфальте.
В новую школу впервые пришёл зимой, в феврале.
У школы стоял бугай из параллельного класса — выше меня на голову, девятилетнее животное. Снял с меня шапку и бросил далеко. Я полез за его шапкой, отомстить, но он легко оттолкнул меня. Силы были не равны.
Я ходил за ним на переменке, думал: надо изловчиться и ударить, но не хватило духа.
В новой школе была учительница, классный руководитель, сталинистка, рябая, костлявая, едкая на язык.
Началась perestroika, она решила, что необходима демократизация, провела опрос, кто как к ней относится в классе, — анонимно.
Мой сосед по парте Чибисов написал, что учительница — сволочь.
Я написал, что претензий не имею.
Следующий, через день, опрос был уже не анонимный, а за подписями.
Собирая наши ответы, рябая ехидно глянула на меня поверх своих огромных очков и, не сдержавшись, сообщила: “Посмотрим, что ты здесь написал, иудушка”.
Четыре года после этого она разговаривала со мной совершенно по-скотски, я ничего не понимал, терпел.
Однажды мыл класс после уроков — у рябой уже который год не прекращался мстительный зуд, она опять подняла эту тему: какой я ничтожный, лживый, как же я могу жить такой, почему меня носит земля, не должна бы.
Я уже подрос и нашёл в себе смелость вяло поинтересоваться, в чём дело.
А помнишь, говорит, опрос. В анонимном ты написал, что я сволочь, а за подписью — что нет, что не сволочь; вывод: ты врун, в разведку с тобой нельзя.
Я говорю: покажите опросный лист. У неё был наготове (хранила все эти годы в особой тетрадке, носила с собой, чтоб подогревать мстительность): смотри — взмахнула листками, как факир: сейчас будет номер.
Увидев листы, я взвыл — благо, Чибисов уже года три как учился в другой школе, — это не я! это Чибисов написал!
Она, смешавшись, тут же сказала: “…ты наговоришь мне сейчас!” — и опросники убрала. Извиниться, естественно, не посчитала нужным. Некоторое время смотрела в окно, на подтаивающий снег, — думала, видимо, не было ли ошибки в её многолетнем издевательстве над ребёнком. Сделала твёрдый вывод, что нет. Кто старое помянет, решила по-взрослому, мудро, тому глаз вон.
Это ещё что.
Девушки у меня были, но чаще не было.
Я всё время помню, что девушки нет, есть только головокружение и подростковая тошнота.
Возвращались пьяные откуда-то с вечеринки в честь старого Нового года, вызвались проводить двух дам — я и двое моих собутыльников, их лица уплыли, не вернуть уже ни одной черты.
Я оказался самый разговорчивый, изо всех сил старался веселить компанию: компания время от времени хмыкала.
Одна, вроде симпатичная, дала телефон, я попросил.
Позвонил уже в феврале, что-то ныл о желанной встрече, она поддерживала разговор так, словно у неё стреляла простуда в ухе — через муку, сквозь сжатые зубы. Потом там кто-то зашумел поблизости, послышался мужской голос, она вдруг говорит шёпотом:
“Оставь меня в покое, отвянь наконец, чего тебе надо вообще?”
Как будто я сидел на промокшей колоде в воде, в грозовом море, под снегом, падающим ледяной грязью в чёрные волны, хотел выбраться на берег, смотрел на эту девушку снизу вверх, а она оттолкнула ногой мою колоду: плыви, куда хочешь, на берег не лезь, тут и без тебя, знаешь… Плыви, кому говорю!
Прошло двадцать лет, она, наверное, сейчас приготовила борщ мужу — живёт как ни в чём не бывало, всё забыла, — так пусть он немедленно ударит рукой о край тарелки — чтоб тарелка сделала в воздухе круг, и капуста на потолок, на люстру, всё вокруг в кипятке,
в детском ужасе, — а он, этот муж, как заорёт: “Сука! Какого чёрта я связался с тобой!”
Кто-то должен за меня отомстить, наконец.
Она бы поняла, чтo тогда, невинный и озябший, испытал я.
…но нет, муж доест, ничего не скажет, будет прятать в себе самое важное.
В армии, уже став черпаком, я один раз напился — не пропалился на построении, ловко миновал все возможные угрозы, добрался до своей койки, улёгся.
У такого же черпака, как я, с моего же отделения, был фотоаппарат, и он решил сделать на память мою фотографию: сослуживец во сне.
Затея быстро превратилась в общественное мероприятие: нашли свечу, вставили мне, слава богу, в руки — а руки скрестили. Свечку зажгли, получилось красиво.
Простынку натянули как надо, нарисовали на лбу крест, устав положили на грудь, потом ещё стопку уставов — предполагалось, что теперь у меня будет много времени на чтение; на ноги натянули сапоги 47-го размера: покойник был благонравен, добросердечен, ногаст.
Сделали пышный венок из веника в голове.
Решили, что одной свечки мало, вставили сразу три в руки: а чем покойник хуже торта — разве поминки не праздник? Тоже наливают, зимние салатики, плясать только нельзя, зато петь, вроде, можно.
Духов не отгоняли, душары тоже веселились.
Решили, что если рядом положить швабру — будет уместно: шваброй я сумею запугать чертей, если соберутся к покойнику в гости.
Тарелку, ложку — тоже на всякий случай подложили ко мне: допустим, черви меня жрут, а я червей, — взаимный обмен. Так можно долго развлекаться — кто кого доест первым.
Под крестом на лбу написали фломастером смешное слово из пяти букв: аминь.
Моё светлое мужское солдатское имя, отвоёванное с такими боями, с такими понтами, с такой смекалкой, со всем тем, что я накопил за девятнадцать лет, — всё пошло к чёрту.
Фотографии распечатали, суки, денег не пожалели, их увидели все.
Каждый мой шаг, когда я шёл до столовой, в наряд, куда угодно, сопровождали незримые улыбки: паси, этот идёт, со свечкой и шваброй, торт из покойницкой, черпак, который аминь.
(В тот февраль я чуть не замёрз в наряде — жить было лень.)
“Шер аминь” прозвал меня мой самый близкий, да что там — единственный товарищ, ботаник, французский учил в школе, я его столько раз выручал, его убили бы без меня — но в этот раз я сам зазвездил ему в зубы, было много крови, зуб потом лежал на столе в столовке, в луже щей, как забытый. Я подумал: может, забрать, как-то ввернуть его, приделать на место: всё
можно как-то изменить. (…потом мне сказали, что свечу мне деды хотели в рот засунуть, для красоты, а ботаник не дал.)
Ничего было уже не исправить.
Свою подругу я приютил пожить в квартирке, которая осталась у моей семьи после многочисленных разменов.
Маме она нравилась — мама ей доверяла.
Мать прожила целую жизнь с моим отцом, ей и в голову не приходило, что женщина, у которой было больше мужчин, чем пальцев на одной руке, может называться как-то иначе, чем “проститутка”.
Тем более, кто может изменить её сыну — этому идеальному воплощению ума, такта, красоты, мужества. Ну, то есть, этому иуде, этому шер аминю, с неизменной грязью во рту, который отыгрывается на слабых, врёт, юлит, унижается, перекладывает ответственность, не желает ничего знать, рассматривает себя в зеркале, любуется парадкой — балабол, понтарь, выкобенщик.
Я дембельнулся, подружка не встречала, отдыхала у своей бабушки — разве бабушку оставишь, я понимаю. Приехала через неделю, вся такая улыбчивая, тихоголосая, ведёт себя так, как будто её завернули в целлофан. В щёку поцелуешь — вроде, кожа, вроде, духи, —
а всё равно ощущение — целлофан.
Вечером весь целлофан снял, слоями, кое-где налипло, пришлось повозиться. Свет попросила не включать — ищи в темноте, вглядывайся, развивай в себе крота, купи прибор ночного видения, а фантазия тебе на что.
Фантазия у меня работала полтора года, я весь этот срок гудел как трансформатор, я продумал до деталей, чтo именно случится, когда дембельнусь, — но жизнь предложила свой вариант. Нет, не так себе представляли мы ход событий в первую ночь по возвращении
с гражданской… верней, на гражданку.
Гражданка подвела. Она разучилась делать самые элементарные вещи. Тут помоги ей, здесь не так жёстко, там не щиплись, а что ты как целуешься?
Как?
Да ладно, не обращай внимания. Просто я устала.
Устала? За полтора года устала? Или за полтора года не отдохнула? Ты к своей бабке поехала — даже раковину не отмыла на кухне. В ванной — ржавь, как будто ты там железного человека, или кого там, железного коня надраивала.
А? Комбайн, что ли, мыла?
Прекрати орать. Ты что, меня на правах посудомойки оставил жить? Знала бы я.
(…сделала движение одной ногой, чтобы уйти; остановил встречным движением всего тела, типа: подожди, не всё ещё сказано; хотя смысл моего жеста был, конечно, чуть шире: куда собралась, ау, а чё я тут делать буду с собой?)
До утра разговаривали. Она в состоянии тихой замученности, я — крайнего и неразрешаемого возбуждения. Да ты знаешь, через что я прошёл? Ты знаешь, как нас били звери? Как я чуть не замёрз в наряде? Как нас чуть не отправили в Чучмекистан — я первый записался добровольцем, мог бы вернуться в цинке, тогда ты печалилась бы: ах, что же я так мало его радовала? А какой у нас был ротный? Он был бесподобный кретин! А комбат? Как три, ёп, кретина! Я даже генерала видел один раз! А знаешь, наконец, что мне один раз чуть свечу в рот не вставили, показать как?
К утру всё горько, кисло, скудно, одноразово, без тепла, без вздоха разрешилось, лучше б не разрешалось.
На другой день звонок: трубку беру — алло? — на том конце провода чуть смешались, потом, смущённо, с деланной беззаботностью: Тину можно?
(Она спит; хотя по затылку увидел: проснулась и слушает спинным мозгом разговор.)
В трубке сразу опознанный мужской голос: мой одноклассник, Тина с ним путалась до меня, потом ушла ко мне, но о нём долго помнила — он был выше меня, красивей, богаче, — к ней, правда, так и не притронулся, пока они там дружили.
Зато пока я маршировал, гонял устав, как символ веры, и отдавал честь, — притронулся. Видимо, она даже не рассказала ему, что живёт в моей квартире: а зачем? Чтоб мне сжечь эту квартиру по возвращении? Из этой квартиры, выгнав подругу, я поехал в новый мир, где звучат стихи и слагается новая драма, где юноши в странной одежде (голь на выдумки хитра)
прикуривают огромными, в виде, например, черепахи, зажигалками свои дешёвые сигареты (“…это артистично, так, бля, положено у писателей, специально купил на вокзале, брат, чтоб показать, что мы не лыком шиты…”), где девицы одеты гораздо лучше, чем юноши (каждая переносит в джинсах румяное нагое тёплое солнце, которое никогда не взойдёт перед про-
стыми смертными), и не обращают на юношей внимания, только иронично косятся на железных черепах, с пятой попытки изрыгающих пахучий огонь, зато внимательно, прямым взглядом смотрят на мэтров, ведь мэтры цедят весомые слова, мэтры в мятых дорогих
(не настолько дорогих, как хотелось бы) пиджаках видели… Бродского? — да что там Бродского — они Бродского в упор не видели, — а что-нибудь ещё более пронзительное, взирающее из клокочущих глубин вечности живыми глазами, проросшими сквозь мрамор… — ну, допустим, видели себя, взглянув перед выходом на своё отражение в зеркале гостиничного номера.
Мы — я и несколько моих плюс-минус ровесников — быстро срослись в банду; самые взрослые среди молодых, самые молодые среди взрослых — родившиеся, выросшие и отслужившие кто где смог в прошлом веке, пришедшие в новое тысячелетие не только с за-
жигалкой в виде черепахи, но и с багажом, который можно было выгодно представить на ярмарке тщеславия, удачи и надежды.


Захар Прилепин – прозаик, публицист, музыкант, обладатель премий «Большая книга», «Национальный бестселлер» и «Ясная Поляна». Автор романов «Обитель», «Санькя», «Патологии», «Чёрная обезьяна», сборников рассказов «Восьмёрка», «Грех» и «Ботинки, полные горячей водкой», сборников публицистики «К нам едет Пересвет», «Летучие бурлаки» и «Не чужая смута».

«Книга неожиданная, как финальная фраза рассказа «Зима»: «Я больше не люблю тебя». С одной стороны, она совершенно прилепинская, а с другой — это вовсе не движение по готовым прописям, а скорее, очередной эксперимент. Сборник о любви, о различных вариантах человеческой судьбы, о счастье… Автор совершает попытки распутать переплетения нитей судьбы. Пытается понять, в какой момент начинается фатальное, необратимое, и личная воля уже ничего не значит, когда она превращается в тень. Когда судьба начинает карать»
Андрей Рудалев

Купить: З. Прилепин “Семь жизней”

Комментариев (0) Posted by Said on Среда, марта 16, 2016


You can follow any responses to this entry through the magic of "RSS 2.0" and leave a trackback from your own site.

Post A Comment