ЛитБлог
Книжные новинки и рецензии на них
Filed under Разное, культурология

Петербургское издательство «Лимбус Пресс» выпускает двухтомник «Литературная матрица. Учебник, написанный писателями» – своего рода «альтернативный» учебник по русской литературе. О классиках, входящих в школьную программу – от Пушкина до Солженицына, – рассказывают не ученые-литературоведы, а современные писатели и поэты: Андрей Битов, Сергей Гандлевский, Владимир Шаров, Елена Шварц, Михаил Шишкин, Александр Секацкий, Александр Терехов, Аркадий Драгомощенко и многие другие.

Каждому из сорока авторов было предложено написать о своем любимом писателе или поэте прошлого. Все статьи (за исключением текста Максима Кантора о Булгакове) написаны специально для этого издания, осуществленного при участии филологического факультета Санкт-Петербургского университета.

Публикуем главу о Пушкине, написанную Людмилой Петрушевской:

Невозможно объяснить, в чем заключается гениальность. Человечество еще (или уже) не изобрело такой формулы – ни для поэтов, ни для художников, ни для людей, связанных с музыкой, наукой, техникой. Пока гений живет среди остальных, ему обычно приходится туго.
Композитор Моцарт умер в нищете, художник Винсент Ван Гог от полной безнадежности покончил с собой. А сколько великих уже в двадцатом веке сгинуло в наших лагерях!
Окружение не признавало их.
Разве что после смерти гения современники начинали что-то понимать.
И у каждого человека было (и есть) право выбирать себе своих гениев – и не соглашаться с мнением всего мира.
Пушкин – гений. Это мой выбор.
Для многих поколений людей, говорящих на русском языке, способность прочесть наизусть первую главу «Евгения Онегина» была условным знаком, по которому свои узнавали своих. Особенно в изгнании, в тюрьмах, среди скопища посторонних. Крестик на шее и «Мой дядя самых честных правил…».
Поэтому я пишу о Нем.

Пушкин был великий поэт и несчастливый человек с предначертанной судьбой быть рано убитым.
Он это узнал еще в ранней молодости, в ссылке.
Один грек-предсказатель вывез его в лунную ночь в поле и, спросив день и час его рождения и сделав заклинания, сказал ему, что, скорее всего, он примет смерть от «белого человека». Или от белой лошади.
Когда за несколько дней до погребения его везли с дуэли, смертельно раненного, домой, он выглядел спокойным. Все свершилось как было предсказано. Он уже не ждал никаких новых бед. Он всех простил, даже своего убийцу, белоголового человека.
Предстояло только вытерпеть муки до конца. Он продержался мужественно, хотя в первые сутки кричал.
Свидетельством последнего момента осталась его посмертная маска.
Чтобы увидеть ее и запомнить на всю жизнь, надо побывать в его доме на Мойке, в Петербурге.
Над судьбой Пушкина остается только плакать – если бы мы не знали, какой светлый, прекрасный, неземной мир он оставил нам в своих книгах. И сколько смешного, умного и назидательного – даже пророческого – этот гений успел сказать. И как сам он бывал счастлив, закончив очередную работу, счастлив до того, что бил себя по коленке и смеялся: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»
Он-то знал, кто он есть.
Но об этом люди, жившие в одно время с ним, как-то не задумывались.
Обычно современники легкомысленно относятся к обитающим по соседству творцам.
Тут надо сказать, что вполне понимали значение Пушкина только преданные читатели (их-то было очень много, простых людей, никому не известных), затем некоторые поэты, невольно пораженные пушкинскими текстами в самое сердце, ну и власть, которая распознает своего врага на любом расстоянии и инстинктивно, как зверь.
Царь Александр Павлович из рук доносчиков получил несколько пушкинских стихотворений, которые ходили по России (их переписывали во множестве, оду «Вольность» и еще два, «Чаадаеву» и «Noel») – и царь собрался арестовать двадцатилетнего стихотворца и сослать его чуть ли не на север, в Соловецкий монастырь. Там писака бы заживо сгнил без права пера и бумаги.
Позже, век спустя, при Сталине, в Соловецком монастыре будет настоящий концлагерь с расстрелами. Правители похожи, а территория России со своими тайными, затерянными в снегах тюрьмами у нас одна, другой нет…

Однако для царя Александра I такое злодеяние, заточить Пушкина в Соловках, было нельзя, для него, замаранного в отцеубийстве, великого грешника, который не отомстил за смерть родителя.
Он мучился, что Россия знает больше, чем было. Ему предстояло умереть, как до сих пор подозревают исторические сплетники, по собственной воле.
Россия всегда стояла перед своими властителями слепой прорицательницей, знающей то, чего знать невозможно.

Тем временем за Пушкина заступились старшие друзья, в том числе придворный писатель Карамзин, вместе с ним и будущий мученик, поэт и философ Чаадаев, а также Гнедич, одноглазый переводчик Гомера. Это про него смешливый Пушкин написал «Крив был Гнедич поэт, переводчик слепого Гомера. Боком одним с образцом схож и его перевод»…
Когда поэту приходит строка, он уже над собою не властен и должен ее записать. О ком бы и о чем бы эта строка ни говорила. А у бумажки, по русской пословице, есть ножки…
Пушкина, благодаря хлопотам друзей, выслали не на север, а на юг.
Это сейчас там места отдыха. А тогда те пространства были захолустными, грязными, нищими, пыльными, безлюдными и безводными. Настоящее место ссылки. Там обитали только военные, по-нынешнему погранцы, и местные чиновницы, про которых Пушкин вскоре напишет «дамы преют и молчат».
Пользуясь тем, что точного адреса, куда выслать, власти не указали, для петербургских жильцов весь юг России (Бессарабия ли, крымские ли степи, Северный ли Кавказ) были равно дики, пустынны и непригодны для жизни, типа гуляй не хочу, – Пушкин мог переезжать с места на место.
Маршруты его таковы: Екатеринослав – Пятигорск – Крым (через Тамань, Керчь и Феодосию) – Гурзуф – Кишинев – Киев – Одесса – Кишинев – Одесса. Там, в Одессе, в этом торговом приморском городишке, к нему внимательно присматривается его начальник граф Воронцов, о котором Пушкин напишет «полумилорд, полукупец, полумудрец, полуневежда, полуподлец, но есть надежда, что будет полным наконец». Прославил своего начальника навеки.
Граф Воронцов, не зная этих своих новых знаков отличия, тем не менее что-то беспокоится и посылает наверх требование, чтобы Пушкина изолировали.
Пушкина высылают в Михайловское.
Это вторая его ссылка, с юга на север.
И еще год с лишним он проведет там без права выезда, ему будет разрешено поехать только на лечение во Псков.
За это время, за пять лет, поэт написал такое, что весь русский мир сотрясся до основания. Люди переписывали и передавали копии друг другу. Позже, в советские времена, такой метод распространения литературы назвали «самиздат» и за него начали сажать.
Эти послания – то было бегство пленного из неволи, бунт поэта против солдатской дисциплины, ссыльного против пустоты вокруг, это было то одиночество, которое рождает связь со всеми сразу – мелькнет луч разума, и его вдали, за тысячи верст, поймают избранные и передадут всем остальным (в том числе и нам).
Как часто для творца отсутствие больше присутствия, как часто неволя дает толчок мощнее, чем свобода, потеря бывает важнее присвоения, горе становится плодотворнее счастья…
Написано было, начато или закончено вот что:
Поэмы «Кавказский пленник», «Гавриилиада», «Братья-разбойники», «Евгений Онегин», «Бахчисарайский фонтан», «Цыганы», пьеса «Борис Годунов», поэма «Граф Нулин».
Одни шедевры.
Не считая множества великих стихотворений.
Что такое великий поэт.
Как правило, это мертвый поэт.
Если бы при его жизни люди понимали, что он великий, то, наверное, ему прямо бы на улице или в булочной говорили, что знают его, как же, читали еще в школе, и просили бы у него автограф.

Такие случаи бывали в истории, когда поэты собирали полные футбольные стадионы или большие залы. Но этих творцов уже никто не знает почему-то.
А вот одно имя называют всегда, когда людей просят: «Назовите имя поэта».
Каждый житель нашей страны сразу же произносит «Пушкин».
А что было при жизни этого великого поэта?
А при его жизни у него имелись и читатели, и яростные сторонники, и преданные друзья, но были и те, кто пожимал плечами и провозглашал, что, например, Веневитинов лучше. Их было много.
Существовали и откровенные враги, насмешники, завистники, тайные стукачи, которые его травили, буквально ему жить не давали, переписывали его неопубликованные стихи и сдавали их в тайную полицию.
Из-за этого он всю свою недолгую жизнь не мог свободно ездить: когда он просился в Петербург, ему отказывали, в Москву – отказывали, за границу и само собой разумеется, но не разрешали ехать даже в действующую армию на Кавказ, под пули. Пушкин тогда отправляется туда самовольно. Он играет с властями в кошки-мышки и даже насмешливо пишет прошение сопровождать русское посольство в Китай! Но, ежели ему отказывают в поездке в Полтаву, какой может быть Китай…
На все он должен просить особого позволения, посетить ли тут же в Петербурге, в Эрмитаже, библиотеку Вольтера или ознакомиться в архиве с делом Пугачева…
А как жилось этому вольному, свободному человеку в ссылке, да еще и когда он предполагал, что каждое его слово будет сообщено и отправлено в письменном виде государственным службам?
Дело дошло до того, что он подозревал собственного отца в этой слежке – возможно, и не без оснований…
И из-за врагов и их ненависти он в конце концов потерял в жизни все, то есть свою честь, и пошел на гибель, умер мучительной смертью в полном сознании, с пулей в животе.
Честь человека – это его доброе имя.
Преследователи опозорили Пушкина.
Он вынужден был стреляться, защищая свое доброе имя.
Тогда в России считалось, что только пролитая кровь очищает человека от позора.
Но враг, иностранец, вышел на дуэль, как подозревают, в тонкой кольчуге, надетой под рубашку. Возможно, на его родине, во Франции, такая вещь тайно практиковалась… В России это было бы невозможно.
Никому у нас и в голову бы не пришло проверять противников на предмет кольчуги. Не те были времена. Обыскивать дворянина никто не имел права. Дворянин, как подразумевалось, – это человек чести. Слуга только царю. Верноподданный, но не могущий допустить бранного слова в свой адрес. Оскорбитель должен был заплатить кровью.
По легенде Пушкин, выстрелив, попал в своего противника, насквозь прошил его руку, а дальше пуля попала якобы в небольшую пуговицу – как такое могло быть?
Потом поэт должен был подойти к барьеру, близко к оскорбителю. Теперь была очередь иностранца. И он хладнокровно, с пустым сердцем, сделал свой точный выстрел.
Кровью заплатил несчастный поэт, кровью, несколькими сутками мук и смертью. Его оскорбили, его же и убили. Он оставил четверых детишек и огромные долги. Он оставил вдовой свою красавицу жену, на которую заглядывался, как пишут, сам царь Николай Павлович. Государь ее сразу отметил, после чего ей довольно быстро оказана была честь: ее, как тогда говорили, «представили ко двору», что означало приятную обязанность появляться на всех балах. Пушкин страдал, но делать было нечего.
Историческая сплетня гласит, что жена Пушкина подверглась после смерти поэта ухаживаниям властителя и родила от него девочку. Об этом скажем позже.
Когда Пушкин умер, не выдержал один молоденький офицер, написал и отдал по друзьям стихи «Смерть поэта». Во многих копиях они разошлись среди рассвирепевшего, плачущего населения. Люди переписывали и переписывали это послание: там были справедливые слова в адрес мучителей – «палачи». Палачи гения. Свободы, гения и славы палачи. Так автор назвал могущественных, приближенных к трону негодяев. За что его тоже сослали, Михаила Юрьевича Лермонтова. Великого поэта. Он также погиб на дуэли – многие считают, что это было нечто вроде самоубийства… Ему нужна была гибель, подобная пушкинской. Лермонтов, что называется, играл со смертью, дразня недалекого офицерика Мартынова. Тому офицерская честь не оставляла выбора. Стреляться и то ли убить, то ли быть убитым.
И страшно он прославился, был проклят из-за своей случайной победы.
А в беседе царя с братом, великим князем, смерть Лермонтова была отмечена вот как: «Собаке собачья смерть».

Сам Александр Сергеевич Пушкин когда-то написал приятелю, тоже поэту, Вяземскому, который сообщил ему о гибели Байрона (великий английский поэт отправился сражаться за свободу Греции): «Тебе грустно по Байроне, а я так рад его смерти, как высокому предмету для поэзии». И дальше он объясняет: «Гений Байрона бледнел с его молодостью». То есть уходил, терялся с годами. Необходимо было покончить с этим. Байрон пошел под пули.
Письмо отправилось в Москву в июне 1824 года.
Слова «а я так – рад» означают, кстати, не то чтобы «очень радуюсь», а просто «что касается моего мнения, то я рад».
Пушкин писал другу из деревни, куда его выслал император Александр I после южной ссылки.
Пушкин ненавидел Александра, своего тюремщика.
Однажды он даже написал вот что:

Воображаемый разговор с Александром I

Когда б я был царь, то позвал бы Александра Пушкина и сказал бы ему: «Александр Сергеевич, вы прекрасно сочиняете стихи». Александр Пушкин поклонился бы мне с некоторым скромным замешательством, и я бы продолжал: «Я читал вашу оду «Свобода». Она вся писана немного сбивчиво, слегка обдумано, но тут есть три строфы очень хорошие. Поступив очень неблагоразумно, вы, однако ж, не старались очернить меня в глазах народа распространением нелепой клеветы. Вы можете иметь мнения неосновательные, но вижу, что вы уважили правду и личную честь даже в царе». – «Ах, ваше величество, зачем упоминать об этой детской оде? Лучше бы вы прочли хоть 3 и 6 песнь «Руслана и Людмилы», ежели не всю поэму, или 1 часть «Кавк. пленника», или «Бахчисар. фонтан». «Онегин» печатается: буду иметь честь отправить два экз. в библиотеку вашего величества к Ив. Андр. Крылову, и если ваше величество найдете время…» – «Помилуйте, А.С. Наше царское правило: дела не делай, от дела не бегай…» – «В.в., (Ваше величество) вспомните, что всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне… Я всегда почитал и почитаю вас как лучшего из европейских нынешних властителей, но ваш последний поступок со мною – и смело ссылаюсь на собственное ваше сердце – противоречит вашим правилам и просвещенному образу мыслей…» – «Признайтесь, вы всегда надеялись на мое великодушие?» – «Это не было бы оскорбительно вашему величеству: вы видите, что я бы ошибся в моих расчетах…»
Но тут бы Пушкин разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму «Ермак» или «Кочум», разными размерами с рифмами».
Тем и кончилась бы беседа поэта с царем, гибелью…
Однако судьба Пушкина пока что щадила.
14 декабря 1825 года на Сенатской площади произошла заварушка, которую назвали позже «декабрьским восстанием», когда были выведены полки, отказавшиеся подчиниться новому царю, и неизвестной пистолетной пулей оказался убит генерал Милорадович, призывавший всех разойтись. Событие это, которое сейчас бы назвали «несанкционированный митинг», было вызвано недоразумением: великий князь Михаил Павлович, брат умершего царя, опоздал приехать из Варшавы и объявить, что великий князь Константин, прямой наследник, которому часть войск уже присягнула, отрекся от престола. Войска поэтому и не желали заново присягать объявленному государем Николаю. Бунтовщиков окружили, смяли, полки смешались, офицеров и солдат арестовали, отправили в крепость.
Лишь позже на допросах выяснилось, что за этим стояло тайное общество, заговорщики, которые хотели воспользоваться моментом и требовать свобод, конституции и всего того, что они увидели, войдя с армией вслед за бегущим Наполеоном в богатую, аккуратную, свободную Европу (где не было рабов и русской нищеты). Многие офицеры привезли в Россию целые библиотеки, собрания книг немецких и французских просвещенных мыслителей. По-нашему, подрывную литературу…
Тогда арестовали всех членов тайного общества. Их имя стало навеки «декабристы».
Для Пушкина же это были его товарищи, единомышленники. Он незадолго до восстания, после смерти царя Александра, получив какую-то тайную информацию (а может, просто, как умный человек, сопоставил недоговоренности в письмах с чем-то, о чем ему отдаленно намекнул друг Иван Пущин, приезжавший к нему в Михайловское с пьесой «Горе от ума») – так вот, он понял: пора, и поехал в Петербург, чтобы быть там, где все свои, царь-преследователь помер, и что-то вот-вот произойдет.
Однако с дороги поэт завернул назад: ему перебежал дорогу заяц. Дурная примета! Пути не будет.
Пушкин, не шибко молитвенный и церковный человек, тем не менее был бесконечно, по-детски, суеверен (влияние нянюшки, видимо). Он, как и весь народ, молился, но всюду искал и находил приметы, которые обеспечивают безопасность вернее (а они суть отголоски древнейших религий, идолопоклонства, когда народы «молились пню», то есть вырезанным из ствола дерева богам).
И Пушкин, спасибо зайцу и древним верованиям, спасся. Его не повели в кандалах на каторгу через всю Россию пешком в Сибирь на рудники, как он предугадывал в своем несостоявшемся разговоре с царем.
Он сидел в своей ссылке, подавленный разгромом и гибелью лучших людей России, своих товарищей, и все рисовал на листках профили казненных. Даже написал рядом «И я бы мог», примеряя на себя их судьбу.
Осенью 1826 года за поэтом послал новый император, тот самый Николай, который недавно повесил пятерых декабристов и хотел поближе познакомиться с поэтом, чьи стихи нашли в сундуках каждого из казненных и в бумагах всех арестованных и осужденных на каторгу.
Кстати, один из повешенных, Каховский, сорвался с петли и упал. По негласным законам виселицы, по всем преданиям, его должны были помиловать. Но нет, царь велел вешать заново. Дважды казненный, вечная память для мучеников России.
С таким императором должен был говорить бедный ссыльный поэт, которого взял из деревни и поволок в Москву огромный фельдъегерь немец Вельш. Пушкину не дали даже побриться. Двое суток скакал Вельш до его деревни Михайловское – и тут же, прибыв, схватил узника, сунул его в тесный возок, воткнулся рядом всем своим огромным туловищем и потащил неведомо куда и зачем. В Сибирь?
Что испытывал поэт, которого «взяли» и полные двое суток безостановочно везли – куда? Он не знал. В том году были повешены и ушли на пожизненную каторгу его близкие друзья. Им он впоследствии напишет (опять-таки под угрозой ареста) «во глубину сибирских руд» послание – «и свобода вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут»…
Нет. Мечта не сбылась. Те, что состарились и не погибли в Сибири, смогли вернуться только почти через пятьдесят лет…

Обычно дорога до Москвы занимала восемь суток. Но тут благодаря спешке «небритый, в пуху, измятый», как говорил о себе Пушкин, он был доставлен в Москву самым быстрым образом. По всем колдобинам и буеракам грунтовой дороги, по осенним водомоинам тащил его посыльный, возок останавливался только для смены лошадей. Видел ли что-нибудь Пушкин через окошко кареты? Узнал ли дорогу в Москву? Именно там в то время сидел только что коронованный царь Николай.
Приехали в город, кони встали, седока выгребли на улицу и поволокли в какой-то богатый дом по всем ступеням, спотыкающегося, изможденного, готового на казнь.
А это был Чудов дворец, где обитал император.
Пушкин впоследствии рассказывал Н. Лореру о том, что произошло в царском кабинете.
Николай встретил пригнанного поэта словами:
– Брат мой, покойный император, сослал вас на жительство в деревню, я же освобождаю вас от этого наказания с условием ничего не писать против правительства.
– Ваше величество, – отвечал Пушкин (после двух суток дороги, бессонницы и мучительных предположений он, наверно, был потрясен до глубины души добротой царя, он ведь об этом и мечтал все пять лет), – ваше величество, я давно ничего не пишу противного правительству, а после «Кинжала» я вообще ничего не писал.
(Слово «противного» здесь означает «против».)
Поэт то есть жалуется государю, что перестал писать, то есть в результате действий покойника царя, который упек его в ссылку, он полностью выдохся. Ну, это обычная жалоба поэтов. Им бы только найти виноватых и сердобольного слушателя.
Новый царь, однако, оказался не из таковских. Он, как бы помиловав преступника за все предыдущее, тут же начинает допрос по новому делу:
– Вы были дружны со многими из тех, которые в Сибири?
Пушкин, несмотря на те двое суток и предшествовавшую ссылку, повел себя так же, как его друзья-декабристы на дознании в крепости, то есть блюдя свою честь дворянина. Дворянин не солжет.
– Правда, государь, я многих из них любил и уважал и продолжаю питать к ним те же чувства!
Царь все глубже загоняет иглу:
– Можно ли любить такого негодяя, как Кюхельбекер?
Тут надо заметить, что все знали: Кюхельбекер был другом Пушкина с детства, с лицея.
Говорить о Кюхельбекере таким тоном значило оскорбить Пушкина.
Кюхля, растяпа, вечный стихоплет, неуклюжая немчура, над ним все лицеисты смеялись. Над маленьким Пушкиным тоже. Прозвище у него в первый год, по некоторым данным, было «Обезьяна». Ребята из аристократических семей всегда помнили, что Обезьяна – безродный негр по прадеду, «арап», которого для забавы держали при дворе, как держали карликов и уродов. Двое отверженных дружили друг с другом, Пушкин и Кюхля. С ними был и Иван Пущин.
Пушкин, разумеется, сейчас же кинется защищать друга. На это был довольно-таки простой и грубый расчет. Но как поступил поэт?
– Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего.
Пушкин, истерзанный гений, как бы предвидел в тот момент все, всю дальнейшую историю русских арестов и казней: власти – царские и потом советские – сумасшедших не трогали. (Их арестовывали и массово ликвидировали только одержимые идеей здоровья нации, аналогично психбольные фашисты, в Германии и сопредельных странах, куда ступал их сапог.)
Пушкин продолжал:
– И теперь нас может удивлять одно только, что и его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь!
Умница. Полный выигрыш. Защита почище шахматной. Не унизив, только указав на диагноз, пытался спасти Кюхлю.
Но, как всегда – спасая других, мы спасаем прежде всего себя.
Пушкин вывернулся из этой ситуации.
И заметьте, что он говорил «мы» и «нас».
Как бы от имени всех своих друзей-лицеистов. Но!
«Мы» мог называть себя в России только один человек, император, и то официально.
Императором оказался в этот момент нищий, бесправный, загнанный в угол поэт.
Царь, прирожденный интриган, но пока что еще не слишком опытный властитель, тут вынужден был вернуться к роли спасителя заблудшей души. Его правление началось с казней и каторжных дел, и стон стоял по русским усадьбам: все же были между собой в родстве! (Аристократия наша всегда оставалась малочисленна и повязана взаимными женитьбами. Императоры запрещали мезальянсы, то есть неравные браки, и супружества заключались только среди своих.)
Так что новому царю стоило слегка поворотить оглобли.
Тем более что, повторимся, императорская фамилия, Романовы, совсем недавно была замешана в отцеубийстве: все считали, что будущий царь Александр, родной брат Николая, знал о заговоре против их батюшки, государя Павла I, и не препятствовал удушению родителя. И что странная смерть Александра в Таганроге была самоубийством по причине больной совести…
Итак, сын задушенного подушкой Павла и брат Александра, подозреваемого в соучастии в убийстве, царь Николай, сам убийца пятерых декабристов и мучитель своих сограждан-каторжников, лучших офицеров России, вдруг сказал:
– Я позволяю вам жить где хотите.
Тут он, спохватившись, перешел на «ты», на манеру всех русских начальников снизу доверху.
– Пиши и пиши, отныне я сам буду твоим цензором.
(То есть: все, что напишешь, давай сначала мне.)
Согласно другому свидетельству, А.Г. Хомутовой, встреча началась с такого царского приветствия:
– Здравствуй, Пушкин, доволен ли ты своим возвращением?
Пушкин «отвечал как следовало».
– Пушкин, – спросил далее Николай, – принял ли бы ты участие в четырнадцатом декабря, если б был в Петербурге?
– Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю Бога!
На что властитель страны отвечал по-отечески:
– Довольно ты подурачился, надеюсь, теперь ты будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать мне все, что сочинишь. Отныне я сам буду твоим цензором.
Граф М.А. Корф, приближенный царя, пишет в своих записках: «Я, говорил государь, впервые увидел Пушкина после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного».
И фигурирует тот же царский вопрос, что бы Пушкин делал 14 декабря, и приведен примерно тот же ответ, что он «стал бы в ряды мятежников».
По свидетельствам других, Пушкин при разговоре с государем не стоял навытяжку, а «приперся к столу, который был позади него, и почти сел на этот стол».
Понятно, страшная усталость после двух суток скачки по буеракам и колеям… Ноги не держали. Плюс волнение.
Кроме того, передают, что в кабинете царя было очень холодно, и Пушкин поначалу «обратился спиной к камину и говорил с государем, обогревая себе ноги».
Царь все это с недовольством отметил, но задача его была очаровать умнейшего человека России.
И обстоятельства оказались таковы, что Николаю на тот краткий момент это удалось.
Пушкин, переживший за предыдущие годы столько унижений от Александра, только что ехавший на собственную казнь, – он поверил царскому трепу о будущем России и о том, что Пушкину будет доверено советовать императору, направлять его, да. Даже влиять на законы и вообще быть советником по разным важным вопросам.
И император избавит его от мучений с цензурой, которая не пропускала в печать книги – он сам будет их цензором!
Сорвавшегося с петли несчастного не пощадил, а тут!
Поэт, видимо, немедленно подумал, что, может, удастся облегчить судьбу сибирских каторжников-декабристов.
Мало ли какие радостные мысли бродили в голове у замученного человека, которому только что объявили помилование…
Ему даровали свободу – может, и другим выпадет.
С какими словами царь вывел своего маленького, небритого, исхудавшего узника к дородным, сверкающим позолотой царедворцам, ожидающим в зале? Царь взял поэта за руку (за немытую двое суток руку!) и вышел с ним к вельможам. И сказал им как милосердный властитель:
– Господа, вот вам новый Пушкин, о старом забудем.
Мало того, царь вскоре за обедом (где поэта не было) даже обмолвился, что Пушкин наговорил ему «пропасть комплиментов насчет 14 декабря». С обещанием «сделаться другим».
Это, видимо, была уже клевета, насчет комплиментов царю по поводу допросов и казней. Тонко рассчитанная на то, что единомышленники поэта припомнят ему такую фразочку.
Потому что за этим событием последовала череда хорошо организованных унижений, перед которыми самая въедливая цензура могла показаться раем: все свои произведения поэт должен был предоставлять не царю, а тащиться к шефу жандармов, проклятому Бенкендорфу, которого боялась и презирала вся просвещенная Россия.
И теперь именно Бенкендорф делал ему въедливые замечания, требуя поправок…
Да и царюга себя не обижал: прочтя «Бориса Годунова», он произнес: «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если бы с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман наподобие Вальтера Скотта».
Эту новость (что пьеса не принята) сообщил поэту все тот же Бенкендорф.
Мало того, что Бенкендорфовы подчиненные следили за каждым шагом поэта (в архивах остались целые тома донесений), автор сам обязан был таскаться к жандармам.
Уже и друзья Пушкина поговаривали, что зачем он ходит туда, куда порядочный человек не должен шляться.
А потом была его короткая жизнь, беспрестанный труд и, наконец, женитьба на юной красавице Наталье Гончаровой. Мечта всей его скитальческой жизни – семья, дети, «и щей горшок, и сам большой».
Награда, правда, получилась небесспорная, потому что нищему, обремененному долгами поэту пришлось сначала, по договоренности с будущей тещей, заплатить и ее долги и, затем, взять в дом двух сестер своей жены, потому что их надо было вывозить в свет, выдавать замуж.
Пушкин ночи напролет все пытался выиграть в карты, спасти положение. Но попробуй противостоять нечистым на руку профессионалам…
А затем произошла история, которую потомки теперь хорошо знают от начала до конца, а тогда для поэта это был неразрешимый вопрос его жизни.
Вскользь отметим, что неразрешимые вопросы часто кончаются смертью…
Молоденькая жена Пушкина, красавица Натали, была украшением всех светских вечеров, ей явно покровительствовал царь, так что понадобилось, чтобы она была представлена ко двору. Для того Пушкину, уже зрелому человеку и знаменитому поэту, присвоили, как в насмешку, низший придворный чин, камер-юнкера. После чего Наталья Пушкина обязана была танцевать на всех придворных балах.
И ее стал преследовать своими ухаживаниями опытный и хладнокровный обольститель, блондинчик-француз. Он буквально от нее не отходил.

И вскоре по Петербургу было разослано анонимное письмо, где Пушкину присваивалось звание рогоносца (обманутого мужа).
Это началась многоходовая игра, которую общество с охотой, потешаясь, затеяло вокруг великого поэта. Он уже насолил всем своими беспощадными эпиграммами, вольностью поведения и бьющей в глаза литературной славой среди черни (простой публики). Мужчины, кроме того, повально завидовали ему из-за женитьбы (Натали была бы, по сегодняшним меркам, звездой ранга Мэрилин Монро), а сама его прелестная жена не давала покоя дамам. Да и внимание к ней царя всех взвинчивало: ревность – страшное, невольное и убийственное чувство.

Пушкин, защищая свою честь и доброе имя жены, вызвал французика на дуэль.
Тот предпринял следующий ход: он сделал предложение сестре Натали, которая была старше его на четыре года и к тому же красотой не отличалась. Да и приданого за ней не наблюдалось.
То есть французик как бы оправдывал свое поведение тем, что под прикрытием флирта с Натали желал быть поближе к ее сестрице Катерине.
Что называется, не слишком находчиво он спасал свою шкуру.
Но жадный французик перед свадьбой все-таки вытребовал у брата Катерины большие деньги, какое-никакое приданое (бережлив был даже в этой ситуации: хоть маленький барыш, да наш).
Свадьба состоялась, Пушкин отказался от вызова, не желая причинить своей родственнице Катерине горе (участников дуэли ожидали если не ранения и смерть, то арест и изгнание).
Но, женившись, французик продолжал на всех балах танцевать с Натали и преследовать ее. Как-то даже слишком нарочито.
И вот тут светская приятельница Гончаровой, некто И., пригласила жену Пушкина в гости. Якобы надо обсудить создавшееся тяжелое положение.
Будто бы свидания добивается французик, который угрожает покончить с собой от несчастной любви. И он говорит, что его молодая жена, как-никак родная сестра Натали, неизвестно что с собой сделает из-за его самоубийства. И надо все-таки совместно решить проблему, смягчить ее, хотя бы ради счастья Катерины.
Это был тоже хорошо рассчитанный ход.

В день свидания И. ровно в назначенное время уехала.
Вместо нее в гостиную к прибывшей Натали вышел один французик. Приставив пистолет к своей завитой голове, он стал угрожать, что тут же застрелится, ежели дама не ответит на его любовь.
Сцену эту прервала дочь И., случайно услышавшая громкие возгласы испуганной Натали. Все кончилось прилично, гостья убежала, а сама И. тут же рассказала всему свету о таком интересном событии…
Эту встречу жены Пушкина с ее новым французским родственником объявили в светских кругах любовным свиданием.
Натали во всем призналась мужу.
Пушкин вызвал французика на дуэль и был смертельно ранен.
И шахматная партия вроде бы закончилось. Светское общество освободилось от тяжелого, непредсказуемого, чужеродного человека. От его ядовитых эпиграмм. Начальство и их жены, какое им дело было до того, что он там писал и как к нему относились низшие слои.
Дело было сделано. Сытые поглазели на мертвого, нищего, опозоренного поэта и пожали плечами.
Обесчещенная Натали надолго скрылась с детьми в деревне у брата.
Другое дело, что позднейшие исследователи выяснили: светская покровительница Натали, та самая И., ненавидела Пушкина давно, еще с Одессы, он вроде бы не обратил на нее должного внимания, едучи с ней в карете, короче говоря, пренебрег девушкой.
И именно злопамятная И. подстроила все – то, что блондин французик (тот самый белый человек из предсказания) начал всюду нагло и беспрестанно преследовать Гончарову (а на самом деле они, французик и И., таким образом скрывали свои довольно близкие отношения…).
Эта дама, И., имела, кроме того, в преданных поклонниках ротмистра Петра Ланского.
Он даже дежурил у ее дома, как шестерка, пока Наталья Пушкина беседовала там с французиком. Он должен был не допустить никого, кто мог бы помешать свиданию!
Предваряя будущее, скажем, что именно за него через семь лет после смерти Пушкина царь выдал Натали замуж. Насмешка судьбы, что и говорить.
Незадолго до этой женитьбы Ланского внезапно повысят в чине… Это было «особым знаком царской милости». Небогатого, немолодого полковника сорока четырех лет, который бесплодно ожидал хотя бы скромного места армейского командира в какой-нибудь захолустной части, вдруг назначили командующим лейб-гвардии конного полка, шефом которого состоял сам государь, дали чин генерал-майора и предоставили ему обширную казенную квартиру. Как пишет его дочь: «Ему выпало негаданное, можно даже сказать, необычайное счастье».
Следующее счастье не заставило себя ждать, поскольку Ланской неожиданно быстро женился на Наталье Пушкиной.
Как писал в своей книге «Царь Николай и святая Русь» хорошо изучивший обстановку в России француз Галле де Кюльтюр: «Царь – самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках. Особа, привлекшая внимание божества, попадает под надзор. Предупреждают супруга, если она замужем… о чести, которая им выпала. И нет примеров, чтобы обесчещенные мужья… не извлекали бы прибыли из своего бесчестья».
Затем Натали родит дочь, и император, что было большой честью, станет ее крестным отцом, будет навещать ребенка. А Ланскому «выпадет» огромная честь, он дослужится до петербургского генерал-губернатора.
А чем же все закончилось для И. с ее идеей мести?
Она добилась своего, отплатила. Но ее французика выслали из России, Ланской в конце концов женился на ненавистной Натали.
И. осталась не у дел.
Были свидетели, которые записали, что, когда в Одессе десятилетия спустя открыли памятник Пушкину, старая карга И. стала прилюдно угрожать, что придет и плюнет на него.

***
Заметим, что власти по отношению к мертвому поэту поступили по-своему хитроумно – из трусости перед несметными толпами людей, которые, когда Александр Сергеевич умирал, стояли у дверей пушкинского дома на Мойке.
Назначенный для отпевания храм, Исаакиевский собор, тайно переменили, ночью перенесли тело в церковь на Конюшенную. «Жандармы заполнили ту горницу, где мы молились об умершем, нас оцепили, – пишет поэт Жуковский, который безотлучно находился при умиравшем поэте и после его смерти, – и мы, так сказать, под стражей проводили тело до церкви».
Над Пушкиным пропели заупокой в присутствии десятка ближайших друзей и отряда жандармов…
По воспоминаниям современников, утром 1 февраля 1837 года толпы приглашенных на отпевание и тех, кто пришел отдать последний долг поэту, нашли двери Исаакиевского собора запертыми.

Но народ всегда все узнает неведомыми путями.
Людская молва распространила известие о том, где на самом деле стоит гроб, и утром площадь вокруг церкви Спаса на Конюшенной (пишет современник) «представляла собой сплошной ковер из человеческих голов».
Именно из голов: мужчины стояли без шапок.
Это и были его настоящие читатели. Им не дали возможности по-христиански проводить поэта. В храм пускали только по билетам. Там, следует предполагать, пребывала блестящая публика, вся знать. Там, возможно, присутствовали многие из тех, кто травил Пушкина сплетнями. Его любопытствующие палачи.
«И, когда тело совсем выносили из церкви, – продолжает вспоминать современник, – то шествие на минуту запнулось; на пути лежал кто-то большого роста, в рыданиях. Его попросили встать и посторониться». Это был студент, князь Павел Вяземский.
С детства князь Павел обожал Пушкина, поэт дурачился с ребенком, забавлял его и даже написал ему знаменитый стишок «Душа моя Павел».
Молодой князь Вяземский, которого не допустили в храм, лег у порога.
Кончилось отпевание, и люди перед церковью увидели только, как гроб был вынесен из церкви и поспешно перетащен в соседние ворота, в заупокойный подвал…
«Все мелькнуло перед нами на один только миг», – написал потом студент-очевидец. Студентам университета, кстати, строго запретили покидать занятия в тот день.
Проводить поэта народу не дали. И в Петербурге власти хоронить его не разрешили, боясь беспорядков.
Люди не находили себе места от горя, жаждали отплатить за нанесенную им обиду, плакали.
Это было национальное негодование, равное, может быть, гневу во время нашествия Наполеона.
Власти, помнившие бунт декабристов, тщательно скрывали, где поэт будет похоронен.
З февраля 1837 года, в полночь, тело Пушкина тайно увезли в соседнюю Псковскую губернию, в простой телеге без кузова, называемой «дроги»; гроб, обернутый грубой рогожей, был попросту завален соломой… Впереди скакал жандарм. Сзади гроба ехал вместе с почтальоном назначенный властями «старый друг» из дворян, ничем крамольным себя не запятнавший, общий знакомец А.И. Тургенев. На дрогах, у гроба, весь путь по морозу просидел Никита Козлов, верный слуга Пушкина, состоявший при нем от колыбели.
«Смотреть было больно, как он убивался, – писал впоследствии сопровождающий жандарм. – Не отходил почти от гроба: не ест, не пьет».
Неподалеку от Петербурга одна петербурженка, проездом увидев на почтовой станции странную процессию, спросила у какого-то крестьянина, что это такое.
– А Бог его знает что! Вишь, какой-то Пушкин убит, его мчат на почтовых в рогоже и соломе, прости Господи, – как собаку.
Сопровождавший гроб Тургенев, остановившись во Пскове и приехав прямо к губернатору на вечеринку, привез ему письмо с поручением от Бенкендорфа о воле «государя императора, чтобы вы воспретили всякое особенное изъявление, всякую встречу, одним словом, всякую церемонию, кроме того, что обыкновенно по нашему церковному обряду исполняется при погребении тела дворянина. К сему не излишним считаю, что отпевание тела уже совершено».
5 февраля в темноте, в седьмом часу вечера, гроб с телом поэта наконец доставили в Святогорский монастырь.
Почти сутки рыли в мерзлой земле могилу (с помощью крестьян, присланных из пушкинской деревни) – и они же, крепостные, вместе с Никитой Козловым вынесли на плечах гроб и схоронили Пушкина – это было уже 6 февраля.
Надо сказать, что панихиду все-таки отслужили.
«Немногие плакали, – пишет А. И. Тургенев, – я бросил горсть земли, выронил несколько слез… Предложили мне ехать в Михайловское. …Мы вошли в домик поэта, где он прожил свою ссылку и написал лучшие стихи свои. Все пусто. Дворник, жена его плакали».

***
Летит тройка почтовых. Метель. До утра далеко. Тот самый зимний путь из Петербурга. Но Он – Он еще жив. Он едет, его качает, трясет. Строчки сами собой набегают, равномерно, неуклонно, под топот копыт.
«Мчатся тучи, вьются тучи… Невидимкою луна освещает снег летучий. Мрачно небо, ночь темна».
Стихи о зимней ночной дороге. Печальные вроде бы.
Но не то важно, о чем эти строчки. Они – музыка. Прочитайте их вслух, скачущие, четкие звуки, которые то и дело взмывают над снегами. Войдите в их ритм.
Мчч-цц, т-чч, в-цц, т-чч. И сразу же – полет в небеса: невиди-имкою луна-аа… и опять топот копыт: оссв, щщт, снь-глль-тучч, мр-ччн – и снова вверх: неебо… ноочь темнаа-а.
Того, кто написал эти простые стихи, нет на земле уже без малого два века. И еще столько же пройдет, и еще столько же.
А его люди всё будут помнить. Дай-то им Бог.

Сорок авторов, сорок две статьи, 1300 страниц текста. Авторы двухтомника:

1. Сергей Шаргунов – статья об А.С. Грибоедове
2. Людмила Петрушевская – статья об А.С. Пушкине
3. Андрей Битов – статья о М.Ю. Лермонтове
4. Александр Секацкий – статья о Н.В. Гоголе
5. Татьяна Москвина – статья об А.Н. Островском
6. Михаил Шишкин – статья об И.А. Гончарове
7. Михаил Гиголашвили – статья об И.С. Тургеневе
8. Елена Шварц – статья о Ф.И. Тютчеве
9. Андрей Левкин – статья об А.А. Фете
10. Дмитрий Горчев – статья об А.К. Толстом
11. Майя Кучерская – статья о Н.А. Некрасове
12. Александр Мелихов – статья о Н.А. Некрасове
13. Сергей Болмат – статья о Н.Г. Чернышевском
14. Илья Бояшов – статья о Н.С. Лескове
15. Алексей Евдокимов – статья о М.Е.Салтыкове-Щедрине
16. Сергей Носов – статья о Ф.М. Достоевском
17. Валерий Попов – статья о Л.Н. Толстом
18. Аркадий Драгомощенко – статья об А.П. Чехове
19. Александр Кабаков – статья об И.А. Бунине
20. Наталия Курчатова – статья об А.И. Куприне
21. Роман Сенчин – статья Л.Н. Андрееве
22. Дмитрий Быков – статья о Максиме Горьком
23. Всеволод Емелин – статья об А.А. Блоке
24. Владимир Тучков – статья о В.В. Маяковском
25. Максим Кантор – статья о В.В. Маяковском
26. Герман Садулаев – статья о С.А. Есенине
27. Дмитрий Воденников – статья о М.И. Цветаевой
28. Мария Степанова – статья о М.И.Цветаевой
29. Алла Горбунова – статья об О.Э. Мандельштаме
30. Светлана Бодрунова – статья об А.А. Ахматовой
31. Ксения Букша – статья о Б.Л. Пастернаке
32. Максим Кантор – статья о М.А. Булгакове
33. Александр Етоев – статья о М.А. Зощенко
34. Сергей Гандлевский – статья об И.Э. Бабеле
35. Павел Крусанов – статья об Е.И. Замятине
36. Владимир Шаров – статья об А.П. Платонове
37. Александр Мелихов – статья о М.А. Шолохове
38. Ольга Славникова – статья о В.В. Набокове
39. Евгений Мякишев – статья о Н.А. Заболоцком
40. Сергей Завьялов – статья об А.Т. Твардовском
41. Андрей Рубанов – статья о В.Т. Шаламове
42. Александр Терехов – статья об А.И. Солженицыне

Комментариев (0) Posted by Said on Среда, октября 13, 2010


You can follow any responses to this entry through the magic of "RSS 2.0" and leave a trackback from your own site.

Post A Comment