ЛитБлог
Книжные новинки и рецензии на них
Filed under культурология

Обложка книги

Представляем Вашему вниманию живую энциклопедию русской культуры. Авторитетный искусствовед Соломон Волков – автор нашумевших книг по истории и культуре России. В издательстве “Эксмо” выходит его новая книга – “История русской культуры ХХ века от Льва Толстого до Александра Солженицына”.

Купить:  Соломон Волков – История русской культуры ХХ века


Большинство его книг становятся общемировыми бестселлерами. Великий мастер беседы как жанра, он лично общался с самыми яркими представителями русской культуры ХХ столетия. Список всех имен вряд ли уместится на одной странице.

«Я живу и дышу русской культурой», – говорит выдающийся культуролог и музыковед Соломон Волков, с 1976 года проживающий в Нью-Йорке. Именно это позволяет Волкову уравновешенно и здраво судить о том, что происходит на родине, быть сторонним, а значит, более объективным и крайне внимательным наблюдателем.

В новой книге Волков подробно освещает и анализирует вопросы культурной жизни России XX века. Музыка, балет, театр, кино, литература, изобразительное искусство… Трудно найти книгу, которая объединяла бы абсолютно все аспекты культуры XX века и не была бы при этом энциклопедией.

“Если человек захочет с птичьего полета взглянуть на то, что происходило абсолютно во всех областях русской культуры, то он тогда обратится к моей книге. Как говорил американский писатель Эмерсон, история – это биография. Это ведущий принцип для меня. Я всегда старался показать историю культуры через живых людей, через их портреты, через их биографию, - говорит Соломон Волков, - Чтобы читатели представляли перед собой не только абстрактные процессы, но и то, какие люди их осуществляли, как это все было в реальной жизни, каковы были их увлечения, страсти и недостатки. Я достаточно остро пишу и о недостатках, которые были присущи тому или иному деятелю русской культуры, т.е. не идеализирую их”.

Героями книги стали поэты и писатели – от Толстого, Горького, Блока до Пастернака, Бродского и Довлатова, великие отечественные музыканты, художники, актеры театра и кино: Скрябин, Рахманинов, Стравинский, Прокофьев, Врубель, Малевич, Кандинский, Станиславский, Мейерхольд, Эйзенштейн, Шаляпин, Дягилев, Рихтер, Тарковский, Шнитке, Довлатов, Ростропович, Сокуров, Вен. Ерофеев и многие-многие другие.
Рассказ сопровождается множеством житейских деталей, анекдотов и баек. Непосредственный участник описываемых событий, Соломон Волков лично общался с Анной Ахматовой, Дмитрием Шостаковичем, Владимиром Спиваковым, Лилей Брик, Джорджем Баланчиным и другими.
Книга содержит более семидесяти фотопортретов известных деятелей культуры работы Марианны Волковой – жены автора. На последней странице фотографии трех людей – Александр Солженицын, Никита Михалков и Юрий Шевчук. Столь неожиданное соседство рок-музыканта, кинематографиста и великого писателя вряд ли можно встретить где-то еще.

С разрешения издательства “ЭКСМО” публикуем отрывки из книги “История русской культуры ХХ века от Льва Толстого до Александра Солженицына” :

<…>

8 ноября 1910 года по всей Руси великой люди расхватывали свежие номера газет, извещавших, что вчера в 6 часов 5 минут утра на железнодорожной станции Астапово скончался граф Лев Николаевич Толстой. С фотографий смотрел самый, быть может, знаменитый в тот момент во всем мире человек: суровый седобородый старец 82 лет, с высоко сидящими очень большими ушами и мохнатыми бровями, сдвинутыми над по-звериному зоркими (некоторые говорили — «волчьими») глазами.
Другая всемирная — хоть и меньшего масштаба — знаменитость, писатель Максим Горький, живший в то время в изгнании на итальянском острове Капри, узнав о кончине Толстого, записал: «Это ударило в сердце, заревел я от обиды и тоски…» В письме к другу Горький эмоционально и со свойственной ему некоторой вычурностью вопрошал: “Отошла в область былого душа великая, душа, объявшая собою всю Русь, все русское, — о ком, кроме Толстого Льва, можно это сказать?” Поэт-модернист и космополит Валерий Брюсов в мемориальном очерке был склонен подчеркнуть иное: “Толстой был для всего мира. Его слова раздавались и для англичанина, и для француза, и для японца, и для бурята…”.
А из Парижа политический эмигрант большевик Владимир Ульянов (Ленин) упорно — как это умел делать только он один — вдалбливал свое: “Умер Лев Толстой. Его мировое значение как художника, его мировая известность как мыслителя и проповедника, и то и другое отражает по-своему мировое значение русской революции”.
Правы были, как это часто бывает, все трое.
Мы привыкли думать о Толстом как о феномене культуры XIX века, создателе “Войны и мира” (1863—1877), быть может, величайшего романа в истории жанра, и таких шедевров — каждый в своем роде, — как “Анна Каренина” (1873—1877) и «Смерть Ивана Ильича» (1886). Между тем трудно даже вообразить себе, до какой степени этот гигант доминировал не только в культурной, но и в политической жизни начала XX века. Брюсов не преувеличивал: Толстой был всемирным авторитетом. О Толстом говорили, что он соединяет славу Вольтера, популярность Руссо и авторитет Гете, сравнивали с легендарными библейскими пророками. В своей родовой усадьбе Ясная Поляна, в двухстах километрах к югу от Москвы, Толстой принимал посетителей со всех концов света, стекавшихся к нему, чтобы услышать его антиправительственные и антибуржуазные проповеди. Горький в своих воспоминаниях о Толстом, этом шедевре русской non-fiction XX века, признавался, что, глядя на него, не без зависти думал: «Этот человек — богоподобен!»

<…>

Еще в апреле 1896 года, перед самой коронацией царя Николая II, Константин Победоносцев, могущественный обер-прокурор Святейшего Синода, управлявший делами Русской Православной Церкви, поносил Толстого (приблизительно в том же духе, как спустя три четверти века с лишним будут поносить другого писателя, Александра Солженицына, члены советского Политбюро): «Он разносит по всей России страшную заразу анархии и безверия… Очевидно — он враг Церкви, враг всякого правительства и всякого гражданского порядка. Есть предположение в Синоде объявить его отлученным от Церкви, во избежание всяких сомнений и недоразумений в народе, который видит и слышит, что вся интеллигенция поклоняется Толстому».
Идею Победоносцева об отлучении писателя от Церкви Св. Синод реализовал в 1901 году, а в 1902 году Толстой обратился к Николаю II (именуя царя — «любезный брат») с посланием, в котором суммировал свои воззрения на царский строй и официальную Церковь: «Самодержавие есть форма правления отжившая… И потому поддерживать эту форму правления и связанное с нею православие можно только, как это и делается теперь, посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг, газет, извращения воспитания и вообще всякого рода дурных и жестоких дел».
Неужели Толстой надеялся, что своим дерзким обращением проймет царя, что тот «поймет то дурное, что делает»? Николай II его проигнорировал, а писатель оценил царя как «жалкого, слабого, глу¬пого» правителя. Толстой хотел учить, а не скромно и почтительно советовать, как того требовал ритуал, — такова была его позиция, модель поведения. Николай II (чьим советником в тот момент был Победоносцев, а с 1907 года — Григорий Распутин) не собирался ис¬полнять роль ученика. Диалог не состоялся, да и не мог состояться. Соответственно, не реализовалась и предложенная Толстым модель взаимоотношений и взаимодействия современного монарха и великого писателя, государства и «культурного героя». Именно такую, «толстовскую», модель попытались в дальнейшем воссоздать — каждый по-своему — Горький и Солженицын, через 80 лет в своем знаменитом «Этюде о монархе» из романа «Август Четырнадцатого» обрисовавший Николая II с большой симпатией и пониманием: уж не видел ли Солженицын себя, в мире художественной фантазии, в роли идеального собеседника и наставника последнего царя? (Подобное впечатление создается при чтении многих страниц исторической эпопеи Солженицына «Красное Колесо».)
Умный и циничный Алексей Суворин, могущественный издатель промонархической газеты «Новое время», резюмировал в своем дневнике 29 мая 1901 года: «Два царя у нас: Николай II и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай II ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой, несомненно, колеблет трон Николая и его династии. Его проклинают, Синод имеет против него свое определение. Толстой отвечает, ответ расходится в рукописях и в заграничных газетах. Попробуй кто тронуть Толстого. Весь мир закричит, и наша администрация поджимает хвост».
Суворин точно описал кардинально новую для российской общественной жизни ситуацию. В лице Толстого русская культура выдвинула лидера, который уже не довольствовался ролью «второго правительства», то есть теневого кабинета (вспомним солженицынский афоризм). Он хотел быть (и многим таковым и казался) «первым правительством». Толстой претендовал на то, чтобы диктовать царскому правительству свои пути решения ключевых социальных и политических вопросов: войны и мира (буквально), земельной, административной и судебной реформ. «Сила его позиции, — объяснял ведущий толстовед Борис Эйхенбаум, — заключалась в том, что, противопоставляя себя эпохе, он не отворачивался от нее».
Именно эта небывалая по влиятельности общественная позиция Толстого дала основание Ленину назвать писателя в 1908 году «зеркалом русской революции». Ленин сформулировал тогда, чем революционен Толстой: это «беспощадная критика капиталистической эксплуатации, разоблачение правительственных насилий, комедии суда и государственного управления, вскрытие всей глубины противоречий между ростом богатства и завоеваниями цивилизации и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс…». Толстой подрывал легитимность монархии, своими писаниями лишая ее главного оружия — ощущения собственного величия и неприкасаемости.
Но Толстой замахивался на большее, на что ни Николай II, ни Ленин не претендовали: ему было мало власти земной. Еще 27-летним молодым человеком Толстой задумал (об этом есть запись в его дневниках) новую религию и шел к осуществлению этой идеи всю жизнь, шаг за смелым шагом выстраивая свой беспрецедентный для новой эры имидж демиурга. В толстовской схеме вещей Христос и Будда выступали всего лишь в качестве поддающихся рациональному объяснению проповедников человеческой мудрости, рядом с которыми естественно возникала «богоподобная» (по определению Максима Горького) фигура самого Толстого.

<…>

Горбачев был более образованным человеком, чем Хрущев или Брежнев, но менее образованным, чем Сталин или Андропов. Культурный кругозор Ельцина, судя по всему, был значительно Уже горбачевского. Вряд ли Ельцин мог бы, подобно Горбачеву, экспромтом прочесть наи­зусть стихотворение Лермонтова или повитийствовать о новом романе или пьесе. Зато Ельцин в драматические моменты действовал наподобие тарана, что иногда помогало делу, но частенько вредило.

Советская культурная элита — во всяком случае, ее либеральное крыло, поставившее на Горбачева и отменно на него поработавшее, — отшатнулась от своего кумира, как только стало ясно, что реформы буксуют, и устремилась за Ельциным как более решительным лидером. Ельцин, хоть и сформировался, как и Горбачев, в недрах партийной номенклатуры, но был поначалу более демократичен, более доступен и представлялся более податливым материалом: отечественным ин­теллектуалам казалось, что из него можно будет слепить идеального правителя России. Еще бы, ведь Ельцин обращался к ним на «вы» и по имени-отчеству, не то что «тыкавший» всем без исключения (дурная партийная привычка) Горбачев.

Ельцин вроде бы ценил воображение окруживших его новых либеральных советников, но, в отличие от Горбачева, недолго рас­сматривал высокую культуру как своего необходимого союзника. Поломав советскую государственную систему, Ельцин отказался и от ее культурной политики. Новому Президенту все эти бесчисленные члены «творческих союзов» — десятки тысяч писателей, поэтов, ху­дожников, музыкантов, так или иначе содержавшихся коммунисти­ческим государством, представлялись, вероятно (и надо сказать, не вполне безосновательно), бездельниками и дармоедами, зря жрущими народный хлеб.

<…>

Настоящая причина недовольства Солженицыным американцами была, конечно, в том, что они не видели реальной альтернативы политике переговоров с Советским Союзом, которую писатель искренне считал бесполезной и вредной. В глазах западных прагматиков Солженицын явно выходил за пределы своей компетенции.

То, что Солженицын говорил о Советском Союзе и его концлагерях, воспринималось как важное, интересное и правдивое сообщение бесстрашного свидетеля и великого писателя. Но когда Солженицын начал в своих интервью и выступлениях, кульминацией которых стала его знаменитая речь в 1978 году на ассамблее выпускников Гарвардского университета, критиковать Запад, настойчиво предлагая свои, глубоко консервативные идеи, отношение к нему существенно изменилось.
В западной прессе Солженицына все чаще стали называть аутсайдером, старомодным моралистом, антисемитом, монархистом, религиозным фанатиком, даже сравнивали с аятоллой Хомейни. (Многие из этих аргументов были подсказаны недавними эмигрантами из России; Солженицын пытался их опровергать, но тщетно.) Солженицын платил западной прессе (и шире — культуре в целом) той же монетой, обвиняя ее в аррогантности, цинизме, безответственности и аморальности.
В итоге между писателем и многими западными интеллектуалами, ранее немало потрудившимся над раскруткой Солженицына в качестве международного пророка, нового Льва Толстого, пролегла трещина, с годами все расширявшаяся. К моменту наступления перестройки в Советском Союзе пик влияния Солженицына на Западе был позади.

Соломон Волков – историк русской культуры, живет в Нью-Йорке, родом из Риги. Родился в СССР в 1944 году (Худжанд, Таджикистан), в 1945-м семья вернулась в Ригу. Окончил Ленинградскую консерваторию и аспирантуру при ней. Начал печататься в 15 лет. В Советском Союзе опубликовал более 300 статей, а также книгу «Молодые композиторы Ленинграда» (с предисловием Дм. Шостаковича). Стал членом Союза композиторов и старшим редактором журнала «Советская музыка» в Москве. После переезда в США в 1976 году опубликовал записанные им в СССР мемуары композитора Дмитрия Шостаковича. Эта книга, ставшая международным бестселлером, переведена на двадцать с лишним языков. Последовала серия диалогов с титанами русской культуры XX века: балетмейстером Дж. Баланчиным (1985), скрипачом Натаном Мильштейном (1990), поэтом Иосифом Бродским (1998). Эти книги также изданы во многих странах мира. Волков – автор первой всеобъемной «Истории культуры Петербурга с его основания до наших дней», книги «Шостакович и Сталин». Все эти работы также завоевали международный успех и признание.

Купить:  Соломон Волков – История русской культуры ХХ века

Комментариев (0) Posted by Said on Пятница, марта 28, 2008


You can follow any responses to this entry through the magic of "RSS 2.0" and leave a trackback from your own site.

Post A Comment