ЛитБлог
Книжные новинки и рецензии на них
Filed under романы

Завтра, 24 сентября на “Винзаводе” (Москва, м. Курская/Чкаловская, 4-й Сыромятнический переулок, дом 1, стр. 6), 17-й подъезд, второй этаж состоится презентация новой книги спецкора «Русского репортёра» Марины Ахмедовой “Дневник Смертницы. Хадижа”: роман номинирован издательством АСТ на литературную премию “НОС”

Вход по предварительной регистрации на сайте www.art.photomap.ru в разделе Регистрация или по е-мейлу schoolva@gmail.com

Купить: М. Ахмедова “Хадижа”

“Дневник смертницы. Хадижа” - неспешный рассказ девочки о жизни в одном из горных сел Дагестана, где героиня с детства учится различать гнев и милость Аллаха, который постоянно ставит ее перед выбором – белое или черное?
Повзрослев, Хадижа покинет село и окунется в страсти города, где тебя принимают по одежке, где многое продается и покупается. Город, в котором идет война между боевиками и силовиками, постоянно предлагает ей выбор, но маскируя белое под черное, и наоборот. Что она выберет? Хадижа и сама не знает ответа на этот вопрос и лишь к концу понимает, что вся ее жизнь – череда выборов, и каждый сделанный выбор определяет следующий.
Прототипом героини послужили реальные девушки, причастные к бандподполью на Северном Кавказе.

Тина Канделаки о книге «Дневник Смертницы. Хадижа»:

- Марина Ахмедова – представитель моего любимого жанра гонзо-журналистики. Ее проза очень проникновенная. Марину отличает одновременное сочетание глубокой вовлеченности и отрешенности. Эта отрешенность свойственна только тем людям, которые видели смерть вблизи. Теперь, когда я уже хорошо знакома с литературным творчеством Марины Ахмедовой, меня абсолютно не удивило, что она ставит в книге именно такой вопрос: почему молодая кавказская женщина вдруг решает стать смертницей. В России уже не один год говорят об этом и, к сожалению, будут рассуждать и далее. Книга Марины Ахмедовой – попытка ответить на этот вопрос. Честная и откровенная. И от этого делающая читателю больно. Только через боль в суете городской жизни можно почувствовать рану, которую нам наносит Марина. Эта рана на самом деле у нас есть уже давно. И нам пора ее почувствовать и попытаться излечить.

Отрывок из книги “Хадижа”:

В комнату зашла Надира. Она принесла люльку с третьим ребенком. Он спал, привязанный к люльке веревками. Асланчик родился полгода назад. Я думала, мне снова надо будет за ним смотреть, но теперь я уезжала в город.

— Ах-х… — вздохнула Надира, увидев меня в новой одежде.

Она быстро потушила в глазах зависть, но я успела ее поймать и обрадовалась. Пусть мне завидуют все.

Надира была хорошей. Она меня всегда жалела, когда у меня не было новых вещей. Зачем она мне завидует? Я молодая, моя жизнь еще впереди, думала я, а ее жизнь уже прошла — ей двадцать семь. Когда мне будет двадцать семь, я буду жить в большом богатом доме и не буду так пахать, как она.

— Иди-иди, ко мне повернись, — сказала она.

Я встала с кровати и повернулась к ней лицом.

— Откуда у тебя это? — спросила она.

— Тетя Зухра привезла.

— Нцой, — цокала она, как будто стонала. — Нцой, как же красиво. Наверное, дорого стоит?

— Не знаю, там не было написано.

— Бывает же красота, да? — Надира щупала блузку и пиджак. — А юбка, юбка! Нцой, такое кружево снизу. Это же качество, да? Фирма, наверное? Ты смотрела этикетку, что там написано?

— Там что-то по-иностранному написано. Я не понимаю.

— Нцой, будешь учиться, все поймешь. Этикетки тоже будешь переводить.

— Буду, — сказала я.

— Иди-иди, встань возле зеркала, — позвала она. — Дай я посмотрю хорошенько.

Мы встали возле зеркала. У Надиры торчал живот. Он после вторых родов вообще не проходил. Надира опустила руки по бокам, я посмотрела в зеркало на них. Почему так, думала я, почему когда я видела ее каждый день, то не замечала, что у нее стали такие большие потрескавшиеся руки? А когда посмотрела на них в зеркало, то заметила. Глазами мы не видим, а в стекле видим. Бывает же… Интересно, пришло мне в голову, если я на бабушку посмотрю в зеркале, она совсем будет страшной?

Надира приблизила лицо к зеркалу. У нее от глаз отходили морщины пучками. На носу сидело большое коричневое пятно. Раньше не было, а когда она Асланчика родила, появилось и не проходило. Когда роды пришли, мы как раз стирали шерсть из матрасов — распороли их, вытащили шерсть, положили ее на бетонный пол, полили водой с порошком и стали мять ногами.

— Аллах. — Надира схватилась за живот и села в мокрую шерсть.

— Что? — спросила бабушка. — В роддом надо ехать?

— Подожди, подожди… — Надира встала и прислонилась спиной к стене дома. — Подожди, подожди, говорю…

Она шумно вздохнула и снова стала мять ногами шерсть.

— Иди отдыхай. Не надо, — сказала бабушка.

— Не хочу. Буду сейчас лежать, думать о боли. Давай-давай, будем стирать. Ничего, ничего. Работать надо.

За час мы постирали всю шерсть из матрасов. Надира несколько раз охала, хваталась за живот и прислонялась к стене.

— Иди, да, теперь хоть отдохни, — сказала бабушка, когда мы положили шерсть сушиться на солнце.

— Не пойду, да, — ответила Надира. — Там еще в саду сено надо собрать, а то разбросали…

Она вынесла из сарая вилы и побежала в сад. Там бараны разбросали сено, и Надира стала складывать его в один большой стог. Когда стог стал большим, и она уже не могла дотянуться до него, она залезла на него, а я стала бросать ей сено вверх. Мы собрали с земли все до последней соломинки. Надира накрыла стог старой клеенкой, за которой мы раньше пили чай.

Она спрыгнула со стога и побежала в дом.

— Подожди, подожди… — говорила она, хотя ее никто не останавливал.

Она принесла из сарая мешок муки и сито. Села на пол, постелила перед собой клеенку, стала доставать из мешка муку, просеивать. Горка из под сита росла, я смотрела на нее и представляла настоящей белой горой. Такой в нашем селе нет. Такой нигде нет. Все горы — коричневые. Мука от сита поднималась облаками и садилась на лицо и волосы Надиры, выглядывающие из-под платка.

— Подожди, подожди… — говорила она.

— Вай, ты что, хочешь за один день всю работу сделать? — спрашивала бабушка.

Она подошла к Надире.

— Иди, тебе говорю, отдыхай! Слышишь ты меня, а? — Бабушка наклонилась к ней.

— Подожди, подожди! — крикнула Надира.

— Совсем с ума тронулась, — сказала бабушка и отошла.

— Подожди, подожди…

Надира собрала всю просеянную муку в другой мешок, завязала его.

— Уй! — крикнула она, когда подняла его.

— Не трогай, да! Я сама! — подлетела к ней бабушка, схватила мешок и, согнувшись почти до пола, закинула его себе на спину. — Сама отнесу!

Бабушка понесла мешок в сарай.

Надира схватила таз с мукой и налила в него воду из кувшина, насыпала соль. Начала месить. Она налила мало воды, и мука не собиралась в тесто.

— Еще воды добавь, — сказала я.

— Подожди, подожди…

Надира укусила губу и и продолжала мять тесто. Постепенно у нее стало получаться. Я потрогала его пальцем.

— Ой, какое твердое, как каменное! Столько силы надо будет, чтобы его раскатать.

— Подожди, подожди…

— Аллах, ты что снова делаешь? — вернулась бабушка.

— Хинкал делаю. Не видно, что ли? — ответила Надира.

— Иди лежи, кому говорю!

— Подожди, подожди…

Надира положила на колени деревянный круг. На него — кусок теста. Я бы ни за что такое не раскатала. Она взяла скалку и стала водить по тесту. Иногда она прислонялась к стене и шумно дышала. Так она напоминала мне мать — раскатывая тесто в тот день, когда дядя вернулся из армии, она так же прислонялась к стене и закидывала голову. Только когда она дышала, ее не было слышно. У Надиры из губы пошла кровь.

— Вай, Надира, мукой хоть тесто посыпь, так легче будет раскатывать, — сказала я.

— Мм, — Надира давила на скалку и откидывалась. — Мм, — давила и откидывалась.

Какие у нее сильные руки.

— Честное слово, с ума она тронулась… — сказала бабушка. — Иди за Салихой, скажи, Надира рожает, — приказала она мне.

— Подожди, подожди… Сейчас поедим, потом рожу. Не ходи пока, не надо…

Ножом она нарезала ровный круг теста на мелкие квадратики, собрала их и бросила в кипящую кастрюлю. Через пять минут вытащила их на дуршлаг, откинула и вывалила на большое блюдо, бросила сверху кусок масла. Постелила клеенку на пол. Очень быстро двигалась. Мы все сели за клеенку. И только я потянулась вилкой за хинкалом, как Надира закричала на весь дом.

— Уй-й! Уй! Мамочки! Уй-ю-ю-юй!

— Беги за Салихой, кому сказала! — крикнула бабушка.

Она подхватила Надиру под руку и повела наверх. Надира не отрывала ладонь от живота, как будто если она ее снимет, то уронит ребенка.

Я побежала к Салихе. Застучала в их железные ворота. Из нашего дома не доносилось ни звука. Я открыла ворота и вошла во двор.

— Тетя Салиха! Тетя Салиха! — кричала я.

— Что стало?! — Салиха вышла во двор. Она вытирала мокрые руки о фартук.

— Надира рожает! Бабушка зовет!

— Бегом-бегом, давай-давай. — По дороге до нашего дома Салиха завязывала на голове платок.

На клеенке остывал хинкал. Он слипнется, когда станет холодным. Надо будет его жарить на сковороде, или будет невкусно. Сверху приходило только мычание. Когда корова рожает, и то громче кричит. Женщина не должна во время родов кричать — стыдно, мужчины могут услышать.

Через двадцать минут Надира родила Асланчика.

Надира вышла, оставив люльку. Она не хотела показывать мне свои слезы, но я их все равно заметила. Она еще не успела заплакать, а я их уже заметила. Я всегда все сразу замечаю. Мне даже обидно стало — за дядю. Какой он хороший! Никогда я не слышала, чтобы он на нее кричал. Один раз только за всю жизнь ее ударил. Это из-за юбки случилось. Три года подряд она носила свою зеленую юбку в складку. Бабушка ей говорила: сними, не позорь нас. Что соседи скажут? Что

мы своей невестке не можем даже одну юбку купить? Бабушка поехала на рынок и привезла ей новую юбку, в елочку. А Надира так назло бабушке говорит, что мать ей юбку подарила, поэтому она только ее носить будет. Есть у Надиры такое — во всем она хорошая, а в чем-то маленьком — плохая. Как вкусное яблоко, в котором червяк сделал дорожку.

Однажды дядя приехал с заработков, и Надира с бабушкой начали. Бабушка ей — сними, она бабушке — не сниму. Дяде это надоело, он так подошел к Надире, когда она посуду мыла, так размахнулся и ударил.

— Аллах! — закричала она.

Он тогда взял рукой за пояс юбки, дернул, юбка порвалась, молния из нее выскочила. Надира громко заплакала и положила мыльную руку на лицо. Она стояла и всхлипывала, даже стала похожа на маленькую девочку. Но мне ее особо жалко не было, потому что сколько раз ей бабушка говорила снять эту юбку. А она как будто хотела свою мать выше бабушки поставить, что как будто мать ей дороже и уважения к ней больше. Если бабушка ей юбку купила, значит, надо ее надевать, или это к бабушке неуважение, а она ей теперь заместо матери. А Надира все специально делала,

чтобы показать, как ей у нас плохо. Так тоже не бывает.

Надира держала одной рукой разорванную юбку, другой закрывала лицо, и от этого у нее по щекам текло мыло. У нее так дрожали плечи. Никогда бы не подумала, что Надира может так плакать.

Я посмотрела на бабушку. Она улыбалась.

— Женщины, да! — Дедушка кинул кусок лепешки на клеенку. — Даже хлеб в горло не лезет! — сказал он и вышел из дома.

Никто Надиру не успокаивал. Она стояла одна и плакала. Дядя стоял рядом с ней. Я посмотрела ему прямо в лицо. Аман! Он сам чуть не плакал. Все его рыжее лицо стало красным. Бабушка рассказывала, он в детстве плакал, когда дедушка баранов резал, потом дедушка заставил его тоже барана зарезать, и дядя на целый месяц заболел.

Надира опустила руку ниже и посмотрела на него. Она молчала, но взглядом как будто его обвиняла, что он ее ударил. Дядя как увидел ее глаза, сразу дернулся всем лицом. Аман, как он ее жалел! Не дай Аллах, сейчас заплачет, какой ему позор будет! Он поднял руку, Надира охнула и вдавила голову в плечи. Дядя так застыл с поднятой рукой и не знал, что ему делать. Зачем он тогда руку поднял, спрашивается. Он повернулся к бабушке, она внимательно смотрела на него.

— Да на! — и с такой злостью ударил Надиру.

Она упала и ударилась спиной о стену. Надира больше не плакала, она только сидела у стены в разорванной юбке и молча смотрела на дядю. Она еще беременной тогда была, но потом мертвую девочку родила. Бабушка сказала, ее на рынке сглазили, когда она туда с дядей ездила.

Дядя выбежал на улицу.

— Душа моя, Надира, — бабушка подошла к ней, — ты видишь, какие они, эти мужчины. Думаешь, меня муж не бил? Еще как бил. Послушной надо быть, я же тебе что говорила — мужа слушать во всем надо.

Надира не шевелилась, только смотрела на бабушку.

— Вставай, родная моя, вставай. — Бабушка взяла ее под руку. — Пойдем, другую юбку наденешь, елочку, которую я тебе привезла. А эту выбрасывай, да. С мужем тоже спорить не надо. Как сказал, ты так делай. И все хорошо будет.

Надира приподнялась и сразу схватилась за живот.

— Уй-й… — застонала она.

— Что стало?! Где болит? Что болит? — Бабушка опустила ее снова на пол.

— Нигде не болит. — Надира встала, скривила лицо и медленно стала подниматься по лестнице.

— Хоть раз мужчиной себя показал, — сказала мне бабушка, когда она ушла. — А то совсем от рук отбилась… Хадижа, бабушкина, налей мне горячий чай, пить я хочу.

— А дедушка тебя тоже бил? — спросила я.

— Валла, бил, — ответила бабушка, потирая поясницу. — Мать у него такая змея была. Чуть что, против меня настраивала. Чуть что, сразу скандал… Как он меня один раз ударил, я даже лежала, встать не могла. Потом, что делать, встала, работать же надо, работу за меня никто не сделает.

— Теперь же он тебя не бьет.

— Теперь он старый. Теперь зачем ему меня бить?

Вечером Надира в юбке елочкой раскатывала хинкал.

Дядя пришел ночью, пьяный. Он перевернул в темноте кувшин с водой, бабушка встала и начала на него ругаться.

Надира вышла из комнаты и стала вытирать воду с пола.

— Иди спи, — бабушка выдернула тряпку у нее из рук, — тебе отдыхать надо. Я сама тут все вытру.

Через два месяца Надира родила девочку, которую надо было носить еще два месяца. Она всегда мечтала родить девочку. Девочка была маленькая, как кукла, страшная, рыжая, как дядя, и не дышала. Я видела ее — мне было так интересно посмотреть, что я спряталась за занавеской. Бабушка схватила эту девочку, а она вся грязная была.

— Айша… — тихо сказала она, потом завернула эту девочку в белую тряпку, прижала к себе и унесла.

Она уходила, прижав к себе эту белую тряпку. Надира смотрела ей в спину, как будто бабушка у нее что-то украла. Бабушка тоже шла, согнувшись и тихо, как будто у Надиры что-то украла.

Дедушка пошел за муллой.

Девочку похоронили рядом с моей мамой. Мы ждали дома, пока ее хоронили. Надира никогда не плакала, только стала ловить меня в доме и на улице, обнимать и целовать в голову. У нее были такие сильные руки, я не могла из них вырваться. Мне было неприятно — она же не меня любит,

а ту девочку.

— Говорила, когда в положении, дома надо сидеть, — ругала ее бабушка. — Мало ли какой глаз на улице попадется, особенно в городе. Валла, люди такие злые, глаз у них такой глазливый, лучше им вообще не попадаться.

Надира ничего ей не говорила.

Один раз, наверное неделя с ее родов прошла, я услышала, как в бабушкиной комнате что-то стучит. Я тихонько подошла, отодвинула занавеску и увидела бабушку. Она сидела возле стены с распущенными волосами. Они седые, некрасиво падали ей на спину. Бабушка дергала себя за волосы на висках и билась головой об стену.

— Аллах, я во всем виновата, — говорила она. — Аллах, я виновата…

Марина Ахмедова – специальный корреспондент «Русского репортера». Родилась в Томске. По образованию – филолог, лингвист. Занимается социальными репортажами, часто работает на Северном Кавказе. Берет интервью у известных и не очень людей. Живет в Москве. Автор бескомпромиссных книг «Женский чеченский дневник» и «Дом Слепых», созданных на основе увиденного автором во время рабочих командировок на Северный Кавказ.

Купить: М. Ахмедова “Хадижа”

Комментариев (0) Posted by Said on Пятница, сентября 23, 2011


You can follow any responses to this entry through the magic of "RSS 2.0" and leave a trackback from your own site.

Post A Comment