ЛитБлог
Книжные новинки и рецензии на них
Filed under Разное


Из немецкой типографии Bertelsmann AG, где печатаются все книги издательства “Популярная литература”, в Москву пришел 60-тысячный тираж двух книг писателя Антона Чижа “Божественный яд” и “Камуфлет”. Эти романы дают старт новому проекту “Поплита” – литературной серии “Ванзаров” о тайнах и загадках, которые расследует заместитель начальника сыскной полиции Санкт-Петербурга Родион Георгиевич Ванзаров.

Открывает серию роман “Божественный яд”. За расследование обстоятельств загадочной гибели молодой особы берется заместитель начальника сыскной полиции Санкт-Петербурга Родион Ванзаров. Он выясняет, что смерть девушки связана с деятельностью таинственной организации, а ее причина – эликсир богов древних ариев, способный превратить человека в марионетку…

Действия второго романа серии – “Камуфлет”, разворачиваются спустя полгода после событий, описанный в “Божественном яде”. Родион Георгиевич вновь оказывается втянутым в сеть политических интриг и заговоров государственного масштаба. За несколько дней ему необходимо отыскать членов тайного общества “Первая кровь”, выяснить, кто шантажирует первых лиц Российской империи, и расследовать серию жутких убийств.

Сейчас автор работает над третьей книгой проекта “Ванзаров”, релиз которой намечен на конец 2009 года.

Фрагмент из книги “Божественный яд”:

Новейший палимпсест
5 декабря 1904, Воскресенье, день Солнца

“Вследствие происшедшего на днях случая отравления зубными каплями “Анодинъ д-ра Циглера”, данными по ошибке ребенку внутрь вместо ревенного сиропа, с.-петербургское столичное врачебное управление распорядилось изъять из розничной продажи аптек эти капли и без рецепта врача не отпускать их впредь до опубликования нового состава в измененном виде”.

Газета “Наши дни” за 5 декабря

Душа человеческая на то и придумана, чтоб не только нутро питием обжигать, а возбуждать веселье. И ведь такая она, зараза, горячая у российского жителя, что тушить ее полагается регулярно, а воскресным днем – так непременно. Да и то сказать, что за выходной, когда трезвым ходишь, ну, не газеты да книжонки читать, в самом деле! Нет, для безделья размах требуется, чтоб гульба через край да на виду у всех. А уж чем кончиться – участком или мордой в сугроб – заранее знать не полагается.

Друзья-приказчики Леха Востряков и Петька Самохин отпущенные из хозяйских лавок, галантерейной и бакалейной, крепко блюли закон трудящего человека. А потому начали с раннего утра в кабаке Андреева, после заглянули в “казенку”, взяв “маленькую” с красным сургучом за 40 копеек, затем наведались в ренсковый погреб Елисеева в конце Моховой и, прихватив бессарабского вина, пошли по Литейному проспекту. К этому часу настроение засверкало искрами, как снег под ногами.

Беззлобно пугая дамочек и провожая их спины молодецким гоготом, приятели забрели в Соляной переулок. Афиша знаменитого в столице лектория, приглашала на общедоступную лекцию “Авестийские Тайны”.

- Гля, фокусы, – ткнул горлышком бессарабского Самохин. – Заглянем, чтоль?

- Да ну их, пойдем лучше к девахам деньгу тратить, – скривился Леха.

- Да ты читай: “Вход бесплатный”!

- Ну, раз так… – Леха хлопнул приятеля кулаком, – Пусть потешат факиры индийские!

В просторном зале, служившем в прошлом веке солехранилищем, набралось от силы человек десять. Аккуратные ряды венских стульев пустовали, как и сцена, на которой возвышалась обшарпанная трибуна с графином воды, да и только.

Произведя изрядный шум, приятели устроились в задних рядах и втихаря глотнули кислого вина. Лощеные мадамы взирали на плебс с плохо скрываемым презрением, что сильно раззадорило Петьку. Он ткнул Леху в бок, получил сдачу и хлипкие стульчики полетели в стороны. Дальнейшее безобразие остановила тучей строгих взглядов. Приказчики присмирели.

Без положенного фокусникам оркестра на сцену поднялся низенький господин дородных форм с редкой, но кудлатой шевелюрой, разложил по кафедре листочки, надел пенсне и степенно поклонился. Воспитанная публика ответила сдержанным аплодисментом, а вот приказчики отбили ладоши и даже завопили “браво”.

Смущенный таким приемом, господин прочистил горло и начал визгливым голоском. Леха с Петькой замерли в приятном ожидании фокусов. Но толстяк принялся распинаться про какую-то персидскую книгу “Авеста”, доложил, что в древней мифологии существовал божественный напиток по имени “хаома”, опьянявший и приносивший божественное просветление. Это приказчикам понравилось.

- И персы не дураки были выпить! – крикнул Леха с места.

Господин поправил пенсне, сделав вид, что ничего не слышал, и полез уж совсем в дебри:

- Что такое хаома, сегодня понять трудно. Хаома была троична: символизировала и напиток, и божество Хаома, и растение, из которого его делали…

Терпению приказчиков оставалось ровно пара глотков на дне бутылки. Петька свистнул в два пальца и гаркнул:

- Фокусы желаем!

Господин за кафедрой нервно дернулся, но доклад не бросил:

- Хаома опьяняет, дает здоровье, силу, приносит ощущение радости и открывает глубокие знания. Благодаря силе хаомы, Заратустра побеждал даже смерть.

Вино закончилось, а вместе с ним и настроение приказчиков. Чтобы не дать празднику скиснуть, друзья принялись развлекать себя так бурно, что в зале послушался шепоток: “Возмутительно! Вызвать полицию!”.

Впрочем, лектор упорно талдычил:

- Старые боги мертвы. На их место должны придти новые. Но новые боги придут к новым людям, которые способны принять новую пищу. Этой пищей должна стать хаома. Приняв хаому, люди станут свободны и чисты, сильны и красивы, и, наконец, возникнет сверхчеловек, о котором говорит Ницше как следующем шаге эволюции. В отличие от немецкого гения, мы считаем, что сверхчеловеком сможет стать каждый. Да, да господа, каждый из нас. Потому что…

В этот патетический момент желудок Лехи, переполненный букетом напитков, в особенности дрянным винишком, не выдержал и исторгнул богатырский рыг.

Господин запнулся о беспардонное хамство, а Петька свалился от смеха. Праздник души вернулся, но тут в первом ряду подскочила тощая девица и, тряся кулачком с орех, завопила:

- Пошли вон, быдло! Вон, мерзкие твари!

Эхо крика отразилось от стен, в зале воцарилась звенящая тишина.

Петька поднялся во все свои три аршина росту, расправил плечи и грозно спросил:

- Ты, че вякнула, тля худосочная?

Приказчик отшвырнул стулья, и пьяно качаясь, двинулся на ту, которая посмела обидеть лучшего драчуна деревни Малые Углы Псковского уезда. А чтоб совсем уразумела, на кого нарвалась, Самохин выхватил из-за голенища финку. Не для дела, а так попугать маленько.

Зрители бросились в рассыпную, требуя немедленного прибытия полиции. Но пьяному море было уже по колено, столичные манеры вмиг слетели, и он обратился в того, кем и был: бешеного мужика-медведя.

До жертвы оставалось пара шагов, когда на пути возникло препятствие. Самохин не понял, что стряслось, но схватился за живот и согнулся кочергой. Когда же набрался духа, уразумел, что двинули ему крепко и под дых. А еще обнаружил, что дорогу закрыла изящная дама, прятавшая лицо вуалеткой, судя по тонким губам и точеному подбородку, хорошенькая, стерва. Только тут до Петьки дошло, что это она и саданула.

- Любезный, тебе же русским языком приказали: пшел вон! – проговорила дама удивительно спокойно.

Самохин чиркнул ножичком для пущего форса и нацелился финтифлюшке в самое сердце, чтоб вошел как в масло – снизу вверх, все, шутки кончились, и прохрипел:

- Ну, курва, конец тебе!

Только не успел Петька и шевельнуться, как в его морду нацелился вороненый ствол. Приказчик протрезвел стремительно, отшатнулся и выронил нож.

- Ты…это…чего…бешенная? – бормотал он.

Дама не спускала верзилу с прицела:

- У тебя, холоп, пять секунд, чтобы унести ноги. Раз…

Петьку вдруг обуял такой страх, что и сказать-то совестно, здоровяк попятился, сбивая стулья, и заорал истошно:

- Ты чего удумала!

- Два…

Самохин зацепился о ножку стула, грохнулся спиной и пополз, по-тараканьи толкаясь ногой.

- Три…

Леха подхватил обезумевшего приятеля подмышки и поволок прочь.

- Четыре…

Мужики кое-как протиснулись в двери, спрятались, но Востряков не стерпел, высунулся и погрозил кулаком:

- Еще встретимся! Тебя, глиста, мы запомнили! И тебя, бешеная! Должок с нас! Наплачетесь еще!

Маленький пистолет грохнул удивительно мощно, рядом с носом Вострякова образовался пулевой скол, после чего приказчики позорно сдали поле битвы. Дама легонько дунула на ствол и, как ни в чем не бывало, кинула опасную игрушку в бархатный ридикюль. Как раз подбежал взволнованный лектор:

- Позвольте… От всего сердца… Беспримерный поступок!

Она протянула тонкую кисть в кружевах черной перчатки.

Господин впился с удовольствием, губы оторвал с неохотой, и провозгласил:

- Позвольте представиться, Александр Владимирович Серебряков, профессор.

- Искренно польщена, профессор! Чарская Ольга Сергеевна – она чуть склонила голову, но вуалетку не подняла.

- Мария, идите сюда! – позвал профессора дрожащую девушку, которая прятала лицо в ладонях. – Это мой, так сказать, маленький кружок: госпожа Ланге.

Барышня кивнула через всхлипы.

- Мария, перестаньте, не ловко… Позвольте нескромный вопрос, госпожа Чарская?

- Прошу вас…

- Что такая дама делает на скучной лекции?

- Профессор, вы явно напрашиваетесь на комплимент. Лекция великолепна! Хаома – это так волнует! Как вам удалось получить разрешение цензоров на изложение вольных мыслей?

- Они штампуют одно, а я читаю то, что нужно мне.

- Но ведь это может быть опасно?

- С недавних пор я ничего не боюсь – сообщил профессор с трагическим вздохом.

Теперь уже и Мария справилась со слезами и протянула Чарской руку:

- Спасибо, вы спасли мне жизнь.

- Не стоит. Встать против хамов безоружной женщине – требует значительно больше храбрости. Это отважный мужской поступок, поздравляю, вас!

Кажется, комплимент не пришелся барышне по душе, она нахмурилась и отвернулась под предлогом носового платка. А Серебряков решительно стушевал неловкость:

- Но каков выстрел!… Позвольте, отчего вас интересует хаома?

Улыбка Чарской под пологом вуали казалась волнующей и загадочной:

- А знаете, профессор, я с вами не согласна.

- Да? И в чем же?

- Сверхчеловека придумал Гёте.

- Ну, да, так он называл своего Фауста. И что же?

- А договор с дьяволом за душу Фауста вас не пугает? Это допустимая цена для сверхчеловека? Или человек есть нечто, что должно преодолеть? Человек есть мост, а не цель?

Александр Владимирович хлопнул в ладошки:

- Браво, Ольга!…Позвольте мне вас так называть, браво! Я не встречал женщины, способной цитировать Ницше и… так точно понять меня! Думаю, нам необходимо поговорить.

- С огромным удовольствием, профессор.

- Приглашаю вас в нашу маленькую дружескую компанию. Если захотите, вас ждут поразительные открытия. Ну, как, согласны?

- Вы меня заинтриговали. В конце концов, я давно хотела стать тем, что я есть.

Серебряков невежливо поманил пальчиком и шепнул в самое ушко за черной сеточкой:

- Надеюсь, вы опасная женщина?

Чарская, наконец, приподняла вуалетку и улыбнулась:

- Вы даже не представляете насколько.

Профессор хоть и созерцал открывшуюся красоту с изумлением, но не мог не признаться: веет от нее странноватым холодком.

7 декабря 1904, вторник, день Марса

“Близ Сумъ (Харьковской губернии) низко пролетела комета”.

“Всеобщая маленькая газета С-Петербурга” за 7 декабря

В нетопленой комнате, пропитанной тоскливым духом нежилой квартиры, уж четверть часа сумерничал плечистый господин среднего роста. Он привольно разместился в дряхлом вольтеровском кресле, закинул ногу на ногу и покойно сложил руки на коленях. Идеально пригнанный сюртук скрывал излишнюю грузность. Стороннему наблюдателю могло показаться, что светский щеголь ожидает в тишине тайное свидание, но опытный взгляд сразу отметил бы выправку спины и короткий ежик волос. Несомненно, господин в партикулярном платье больше привык к офицерскому мундиру.

Где-то в стороне входной двери щелкнул ключ. Господин глянул на бляшку карманных часов, впрочем, дешевого польского серебра и одобрительно хмыкнул: стрелки показали аккурат три пополудни, гость отличался пунктуальностью.

Под шелест занавески вынырнула стройная тень, слепо огляделась, но, заметив господина в кресле, кивнула, подхватила венский стул и уместилась на скрипучим краешке.

Жандармского корпуса полковник, именно такой чин носил господин, ожидавший во тьме, не встал и руки не подал. Однако, манкирование приличиями не смутило визитера. Полковник позволил себе несколько ничего не значащих вопросов о здоровье и погоде, нетерпеливо пропустил ответы и сразу приступил к делу.

- Что нового у нашего протеже? – спросил он с удивительной интонацией, в которой искренний интерес смешался с начальственным равнодушием.

Тень, вполне привыкшая к мутным очертаниям собеседника, принялась докладывать.

Полковник терпеливо слушал, ничем не выражая отношения: ни кивнул, не поддакнул, и даже не поддержал словечком “интересно!” или хоть: “вот как?!”

Окончив монолог, фигура неуютно поерзала на деревянном седалище, но оборвать тягостное молчание не посмела.

- Благодарю вас, дражайший Озирис… – медленно выговорил полковник, разгладив полы сюртука. – Эта информация будет иметь значительный интерес. Но для вас отныне особое поручение. Куда интереснее возни с попом Гапоном и его фабричной братией.

- Но позвольте, господин Герасимов…

- Нет, Озирис, на сей раз не позволю…

Из внутреннего кармана полковник вынул картонку маленькой фотокарточки. Портретный снимок запечатлел дородного господина с обширной залысиной и роскошным нимбом кудрявых волос, сильно смахивавшего на волжского купчика.

Тень, названная Озирисом, решительно возвратила карточку.

- Прикажете следить за гостинодворцами или сразу отправите в филерский пост?

- Упаси Бог! Вы для нас такой дорогой агент. Даже слишком… Получаете больше моего заместителя. Но это к слову… Удивлен, что с вашим знанием человеческой натуры сделали столь поспешные выводы.

Надо сказать, что Герасимов блестяще владел мастерством тонких комплиментов, как, впрочем, и умением дергать рычаги управления человеческой натурой: страх и деньги. К Озирису он применял лесть, всегда успешно. И сейчас агент показал в недовольном бурчании любопытство:

- Кто же, с позволения сказать, этот упитанный сатир?

- Отставной профессор Петербургского университета Серебряков Александр Владимирович… – и, не давая возбужденному интересу перегреться, Герасимов изложил дело.

Четверть века назад Серебряков проходил свидетелем по делу студенческой террористической группы “Свобода или смерть”. Самого профессора тогда привлечь не удалось, так как прямых улик против него не нашлось. Он продолжал преподавать под негласным надзором. Но год тому назад, без видимых причин, резко изменил жизнь: вышел в отставку и занялся бесплатными общедоступными чтениями. Но вместо лекций по химии, которую преподавал, навострился просвещать о забытых богах ариев.

Тревогу вызывали странные донесения из университетских кругов: бродили упорные слухи, что Серебряков, якобы, открыл что-то в древних текстах. Сплетни, умноженные фантазией, передавали, что он пытается создать философский камень, что было уж откровенным бредом завистников, каковых в научных сферах немало.

Филерское наблюдение тоже доставляло странные факты. У себя на даче в Шувалово профессор зачем-то завел корову, подолгу пропадал в полях и вообще что-то варил, смешивал и выпаривал на заднем дворе. Слухи множились, а чем занимается Серебряков, оставалось загадкой.

- Посему, вам следует познакомиться с этим господином и выяснить, над чем он работает. Такое дело осилите только вы! – закончил полковник на проникновенной ноте. Хотя на самом деле лукавил. Сменить агенту задание пришлось потому, что Озирис давно приносил откровенную липу. Видимо, революционное окружение отца Гапона, в которое его внедрили, раскусило предательство. Так что полковник решил сослать Озириса к незначительному врагу империи.

Агент для приличия поломался, давая понять, что может еще и не согласиться, но под натиском комплиментов благополучно сдался. Следующую встречу назначили на 2 января, а при любой срочности Герасимов просил телефонировать немедля.

Не прощаясь, Озирис исчез за занавеской, хлопнула дверь черного хода. В квартире, которая много лет служила местом конспиративных встреч руководителей “охранки” и их личных агентов, начальник Петербургского охранного отделения Александр Васильевич Герасимов остался в одиночестве. Не зажигая свет, прошел в прихожую, накинул пальто и вдруг от чего-то пожалел, что дал поручение Озирису: агент, конечно, толковый, но слабо поддается контролю, как бы дров не наломал, уж больно прыткий да умный.

Жандармский полковник ощутил внезапное предчувствие надвигающейся беды.
31 декабря 1904, пятница, день Венеры

“В табачном магазине купца Ларина от уроненной керосиновой лампы произошел пожар. Огонь охватил коробки с гильзами и стал распространяться на другой товар. Пожар был вскоре прекращен. Убытки от пожара могут простираться до 1700 р.”.

Газета “Наши дни” за 31 декабря

Штатный дворник дома №* по 3-й линии Васильевского острова Савелий Пережигин под вечер отправился в трактир Степанова мирно выкушать чайку с бубликами. Но как на грех, повстречал вологодских земляков – артельщиков-ледорубов. Мужики выпили за встречу, и понеслось так, что за полночь тепленького Савелия половой выволок на порог трактира. До дворницкой Пережигин добрался сам на четвереньках, в полном беспамятстве пал на койку и забылся.

Подскочил он в седьмом часу утра от страшного прозрения: ворота на ночь не запер! Если околоточный узнает, будет по шее, как пить дать. Савелий прислушался: вроде во дворе тихо, может, и пронесет. В углу на деревенском сундуке дремала жиличка, накрывшись старым одеялом.

Второпях влез Савелий в тужурку, повязал фартук с бляхой, схватил лопату и выскочил на морозец. Снегу за ночь насыпало по щиколотку, а ворота так и есть: распахнуты во всю ширь. Выглянув из подворотни, Пережигин околоточного не приметил. Знать, повезло. Теперь уж и ворота можно оставить, будто отпер только что.

Дворник сладко зевнул, воткнул лопату в ближний сугроб, поднажал, но вдруг уперся во что-то твердое – вперед никак. Савелий шевельнул черенок и замер: из сугроба показался ботинок на шнуровке с маленьким каблучком.

Выронив лопату, которая по свойски тряхнула замерзшую ногу, Пережигин перекрестился, забыв про шапку, заметался по улице, тут же опомнился, вытащил из кармана свисток и дал две длинные трели.

Младший городовой II-го участка Васильевской части Иван Балакин полчаса тому вышел на утренний обход и уже намерился вернуться в натопленный участок, когда услыхал сигнал тревоги. От бега по морозу городовой запыхался и грозно уставился на дворника:

- Савелий, ты чего шумишь, людям спать не даешь?

Дворник, бледный и без похмелья, смог только вытянуть палец к сугробу.

- Вона, что…

Сдерживая форменную мерлушковую шапку, Балакин нагнулся, присмотрелся и растерянно пробормотал:

- Ах ты, мать честная!

- Я и говорю… – веско поддержал дворник.

- Надо же, видать ночью замерзла. Шла-шла, упала и околела.

- Видать, выпимши.

- А ты где был, стоеросина? – осерчал городовой.

- Так, это как полагается, ворота запер и того…

- Того! Перегаром за версту разит! Чего стоишь? Разгребай!

Савелий отшатнулся:

- Кто, я?!

- Нет, я!

Поняв, что представитель власти спуску не даст и деваться некуда, хорошо хоть ротозейство не открылось, Пережигин мелко перекрестился, ухватился за лопату и зажмурился. Но тут городовой остановил.

- Погоди…

Из снега, рядом с ботинком, виднелась окостеневшая кисть руки. И что странно: руку прижимала к чулку серая тряпица.

- Делать-то чаво? – дворник застыл с лопатой наперевес.

- Так, Пережигин, я здесь сторожу, а ты дуй в участок, – мрачно проговорил Балакин.

- Это зачем?

- Савелий, да ты, белены объелся?! А ну, пулей!

Дворник отшвырнул лопату и кинулся со всех ног в конец 5-й линии, где находилось Управление II-го полицейского участка Васильевской части.

Свора зевак, презрев мороз и солнце, росла быстрее снежной лавины, шесть городовых с трудом осаживали публику, желавшую принять участие в уличном развлечении. Люди переминались, отгоняя стужу, над толпой клубились облачка дыхания. Однако, находку даже сам пристав тронуть не посмел, ждали сыскную.

По обледеневшей мостовой бойко зацокали подковы и встали под протяжное “тпрууу” извозчика. Видать, ехали быстро, от лошадиной спины валил пар. Из саней ловко, хотя чуток косолапо, выбрался господин довольно полного телосложения, надежную шею укутало теплое кашне, мягкий котелок смотрелся мелковатым на крупной голове, а от ветра защищал поднятый воротник добротного пальто. Господин носил густые, но аккуратные усы, несколько кошачьего фасона, при ходьбе же слегка горбился.

Городовой Романов отпихнул ротозеев и толкнул плечом напарника:

- Балакин, это кто пожаловал?

- Разве не знаешь?

- Я-то на службе первый год…

- Ванзаров это.

- А, ну да… Осади, неча тут смотреть, расходись! – замерзший Романов, так и не поняв, кто такой, стал греться, пихая любопытных.

Коренастый господин, в котором городовой узнал чиновника сыскной полиции, поздоровался с участковым приставом Андрианом Щипачевым, страстно желавшим выразить служебное почтение, и узнал у фотографа полицейского резерва, сколько требуется для протокольных снимков.

Вспыхнул магний, фотограф убрал треногу и отошел в сторонку.

Ванзаров грузно опустился на корточки и легонько смахнул тонкий наст подмороженного снега. Скрюченная рука и ботинок торчали из плотного куля небеленой материи, концы которого стягивал бантик узла. Вязка простая – далась легко, полы материи раздвинулись, раскрывая тряпичный кокон. В нем покоилось тело, согнутое пополам. Остекленевшие глаза прикрывала сеть темных волос, рот широко раскрыт, бледная кожа подернута патиной инея. Видимо, бедняжка лежит с глубокой ночи.

Толпа притихла. Смерть женщины кажется чувствительной публике особенно ужасной. Но для тренированного глаза неприятная находка выглядела обычно. Скорее всего, тривиальная история: девицу укокошили поблизости и под покровом ночи вынесли на улицу, но душегуба что-то спугнуло, и он кинул тело у первого угла. Найти преступника труда не составит.

Околоточные обойдут соседние кварталы, и через день, может два, узнают, откуда пропала барышня. Потом найдут ее дружка, доставят в участок, снимут допрос. Он признается. В общем – рутина, сыскную полицию можно было не вызывать, пристав и сам обязан был справиться. Девчонку, конечно, жаль, молодая, на вид не больше двадцати, одета не богато, но чисто, точно не проститутка. И хоть при внешнем осмотре ран от ножа или следа удавки не заметил, Ванзаров не сомневался, что дело обстояло именно так. Одно лишь показалось странным: полушубок натянули на одну руку барышни, платок же и меховую шапочку положили рядом с телом. Видимо, убийца в панике сначала пытался одеть жертву, но, потеряв обладание, бросил как есть.

Больше здесь искать нечего. И Ванзаров отряхнул с перчаток снег.

Фотограф спросил, может ли он продолжить съемку. Чиновник сыскной полиции отступил и налетел спиной на пристава. Щипачев подобострастно кашлянул, поддерживая начальство:

- Родион Георгиевич, желаете допросить свидетеля, нашедшего тело? Смущенный неловкостью, Ванзаров буркнул что-то неразборчивое.

По мановению руки пристава, подвели Пережигина. Оробевший дворник понуро стянул колпак.

- Ты, братец, нафел? – дружелюбно спросил Ванзаров, глядя снизу вверх на верзилу.

- Я, вашбродь…

- А скажи-ка …

- Савелий…

- …Савелий, ночью ничего не слыхал?

- Ничегошеньки… – Пережигин отвел глаза. – Как ворота запер, так тихо.

- Никто из жильцов поздно не возврафался и калитку не отпирал?

- Как ворота запер – никого.

- Запер, говорифь? А что же вон там, в подворотне, снега намело? Под утро ты их запер, не рассказывай сказки, голубчик.

Важный господин издавал смешной звук, в котором путались “с”, “ф” и “ш”, как заблудшие овечки. В устах крепкого мужчины невинный дефект речи казался трогательным, если вовсе не обезоруживающим, особенно для дам. Родион Георгиевич это знал, и нагло пользовался ошибкой дантиста в интересах сыска, очаровывая и сбивая с толку. Вот и Савелий поддался на обаяние: вместо упрямого запирательства растер лапой глаз и признался в преступном небрежении. Но толку с этого было никакого.

Отдав приставу распоряжения, Ванзаров уже натянул перчатки, чтобы откланяться, но для очистки совести спросил:

- Савелий, а не вафего дома квартирантка?

Дворник набрал воздуху в мощную грудь, решительно шагнул к трупу, нагнулся и вдруг удивленно присвистнул:

- Так это ж… ей Богу, она…

- Никак, барыфня знакома? – Родион Георгиевич изобразив несказанное удивление. – Как звать? Где проживает? Докладывай.

- Как звать, не знаю… – солидно шмыгнув носом Савелий. – И где, значит, проживает тоже неведомо…

Возмутившись такой наглостью в конец зарвавшегося дворника, пристав влепил крепкое словцо.

- А вот к кому в гости хаживала, видал… – мстительно закончил Пережигин. Он нарочно тянул резину, со значением заглядывая в глаза “доброго барина”.

- Не томи, Савелий… А я похлопочу, чтобы господин пристав отменил взыскание. Так ведь, Андриан Николаевич?

Щипачев выдавил лишь бессильный хрип.

- Значит, девица энта, уже с полгода ходють в пятую квартиру… – доложил осмелевший дворник.

- Вчера была?

- Вот вчера не приметил, не обессудьте. А так, шастала туда-сюда.

- К кому ходила?

- Известно к кому. К господину Серебрякову.

Видно судьба приготовила новогодний подарок: самое быстрое раскрытие убийства в истории петербургской сыскной полиции.

Пристав в сопровождении городовых и Пережигина был отправлен доставить названного господина немедленно, вынув хоть из постели.
3

Подъехала медицинская карета с красным крестом в белом круге и шкафными дверцами над задними колесами. Санитары положили носилки в снег, но Ванзаров попросил не трогать труп, лишь простыней прикрыть. К этому часу сходка зевак заметно поредела – на морозе зрелище требуется поинтересней.

Родион Георгиевич склонился над телом и засмотрелся в заледеневшее лицо. Что-то странное показалось ему в таком простом преступлении.

Надо сказать, что в полиции коллежский советник заслужил репутацию везунчика. Ему доставались самые запутанные и гиблые дела, от которых, как могли, открещивались другие чиновники, а он впрягался и рыл, не боясь крови, грязи и утомительных розысков, пока виновный не оказывался за решеткой. Его подстегивала любовь к делу, которая не остыла за пять лет службы. Но сейчас, примерзая к снежной мостовой, Ванзаров поймал себя на чувстве доселе не ведомом: он испытал сомнение. Интуиция послал смутный сигнал тревоги.

Зябкие мысли развеяло появлением пристава, который толкал господина без шапки, зябко кутающегося в бобровую шубу и изрыгающего обильные проклятия.

Первым впечатлением Родион Георгиевич дорожил особо. Вот и сейчас постарался оценить: невысокий, глубокая залысина, редкие курчавые волосы помечены сединой, всклоченная борода, обширная синева разошлась под глазами. Вывод странный: скорее запойный комик провинциальных театров, чем профессор.

- Как смеете, болваны, остолопы, тащить больного человека на мороз, мерзавцы! – прохрипел господин. – Надо, господа, дело делать, а не произволом заниматься!

- Если не офибаюсь, доктор Серебряков?

- Профессор! Вы что за субъект, позвольте спросить?

- Ванзаров, сыскная полиция, – Родион Георгиевич прикоснулся к котелку.

- Какое хамство! Я болен и требую меня немедленно отпустить. Я буду жаловаться вашему начальству! – Серебряков запахнул шубой ночную пижаму. Стоял он в тапках на босу ногу. Пристав Щипачев выполнил приказ слишком буквально.

- Маленькая формальность, – уверил Ванзаров исключительно вежливым тоном и приподнял край простыни. – Извольте взглянуть?… Это вы убили даму?

Разозленный господин поступил непредсказуемо: замер с выпученными глазами и, схватившись за остатки шевелюры, истошно завопил:

- О владыка сущего! О Сома милостивый! За что?! Машенька!

Подозреваемый казался совершенно подавленным, а потому Ванзаров пожалел больного старика и не отправил на допрос в участок. Размазывая замерзающие слезы, профессор безвольно поплелся в дом, голые пятки проваливались в снег, кажется, не замечая холода.

Серебряков повел коллежского советника прямо в кабинет, отличавшийся образцовой мрачностью. Полутемную комнату с плотными зелеными шторами до потолка наполняли стеллажи с книгами, тускло блестело тертое золото корешков. Судя по названиям, которые удалось мимоходом разобрать, здесь собралась отличная библиотека по магии с мифологией.

Кафельная печь совершенно не грела, и Родион Георгиевич пожалел, что снял пальто. К тому же досаждал какой-то неприятный запах.

Профессор завернулся в шотландский плед и забился в скрипучее кресло. Прямо над его головой оказалась репродукция с гравюры Рембрандта: доктор Фауст вызывает светящийся шар с магическими письменами. Освещенный настольной лампой с широким абажуром, Серебряков выглядел зверьком, загнанным в угол. Рыдать перестал, но часто и тяжело дышал, даже не предложив гостю сесть:

- Говорите быстрее, что вам еще надо?

- У вас инфлюэнца? – с участием спросил Ванзаров.

- Нет, мой организм… Прошу вас, ближе к делу! Вы, кажется, спросили, не я ли убил Машеньку? Так вот вам мой ответ на все ваши мерзкие вопросы: нет и еще трижды – нет! А теперь – убирайтесь!

Ванзаров простил хамство, сохранив исключительный дипломатизм:

- Позвольте узнать фамилию Марии…

- …Эдуардовны. Ее фамилия Ланге.

- Кем вам приходится?

- Хорошая знакомая.

- Вы женаты?

- Нет, я никогда не был женат. Я не считал возможным перейти мост, который отделяет любовницу от жены. Она была моя ученица. И помощница.

- Что-то вроде секретаря? – как можно наивнее уточнил Родион Георгиевич.

- Она была единомышленником и… другом. – Серебряков всхлипнул. – У нее тяжелая судьба. И я считал своим долгом всегда помогать ей, чем только мог. Впрочем, это теперь уже не важно.

- Как давно знакомы?

- Не помню… может быть, год, два, какая разница!

- Могу ли знать, где состоялось знакомство?

- На моих лекциях, естественно.

Пригладив ус, Ванзаров изобразил глубокий интерес:

- Профу профения, не успеваю следить за новинками науки: то, знаете, труп найдут, то ограбят кого-нибудь, что вы читаете?

- Историю религий.

- Популярный богослов?

- Немедленно вон! – вдруг заорал профессор, тут же закашлялся и задохнулся. – Вы, полицейские, лезете с грязными лапами в душу человека, у которого погиб близкий друг!

- Могу ли… – начал Родион Георгиевич, но Серебряков резко оборвал:

- Не надо! Не притворяйтесь дураком, Ванзаров! Выпускник Петербургского университета не имеет морального права так низко опускаться!

Чиновник сыскной полиции не мог вспомнить случая, когда бы растерялся на допросе. Но этому полуживому человечку удалось привести его в замешательство.

- Сколько бы лет ни прошло, педагогу не забыть подающего такие надежды студента юридического факультета. На вас молились все преподаватели. И чем кончили? Сыскной полицией. Какой позор! – профессор злобно фыркнул.

Ну, конечно! Лекции доцента Серебрякова не были столь популярны, как чтения Менделеева, Бутлерова и Фаворского, но определенную известность в студенческих кругах он имел. Правда, за это время молодой доцент здорово изменился. А вот Родион Георгиевич никогда не умел прощать обиды и покорно подставлять другую щеку, а потому на удар отвечал – ударом.

- Я отлично помню, как вы преподавали на кафедре химии. Вместо скучных формул – зажигательные идеи о всеобфем братстве, равенстве и свободе. Виноват, если перепутал порядок слов, в полиции несколько тупеефь.

Серебряков сел в кресле прямо и уперся руками в стол:

- Вы слуга империи, вам меня не понять. Уходите.

- Но я хочу понять, профессор.

- Не смешите! Разве может жалкий обыватель понять великий замысел Фауста? Его мечту… И жертвы, которые он принес ради нее!

- И даже Марию Ланге?

- Нет! Нет! Нет! – как будто из последних сил просипел профессор.

- Извольте домафний адрес барыфни Ланге.

- Я не знаю. Маша приходила, когда хотела, мы беседовали, обсуждали…

- Когда была в последний раз?

Профессор поерзал в кресле:

- Не помню. Кажется, третьего дня…

- А вчера вечером?

- Меня не было дома.

- Где проводили вечер?

- Преподаватели Бестужевских курсов пригласили меня на праздничный бал. Я не мог отказаться. Вернулся довольно поздно. И лег спать. А утром проснулся от страшного грохота, устроенного вашим жандармом.

- Бестужевские… это здесь, недалеко, на Васильевском? – как бы припоминая, спросил Ванзаров.

- Да, на Десятой линии. Меня видели сотни людей. Коллеги поднимали тост в мою честь. Я не возвращался ночью в маске, чтобы… – профессор подавил всхлип.

С некоторым сожалением Родион Георгиевич отметил: у старика верное алиби. Хотя подозрения с него отнюдь не сняты.

- Когда вернулись домой, ворота были закрыты?

- Понятия не имею. Я не замечаю бытовые мелочи.

- Позволите последний вопрос? Благодарю… Кто мог убить госпожу Ланге, и почему ее тело оставили около вафего дома?

- Умоляю выяснить это как можно скорее! И поймайте убийцу, господин сыщик!

Ванзаров изысканно поклонился и поблагодарил, хотя мало кто догадывался, как он ненавидел слово “сыщик”. Не сыщик, а чиновник сыскной полиции.

Проходя мимо книжного шкафа, Родион Георгиевич приметил фотокарточку, небрежно воткнутую между томами, и быстро вынул. Среди нескольких персонажей и самого Серебрякова была запечатлена Мария Ланге. Фотография оказалась необычной, даже на редкость странной. И можно сказать, неожиданной.

Профессор увидел, что позволил себе полицейский и завопил:

- Как смеете! Немедленно отдайте!

Ванзаров покорно вернул карточку:

- Тоже вафи ученицы?

- Это вас не касается. Прощайте.

Уже в дверях, Родион Георгиевич обернулся:

- Отчего не держите кухарку?

- Я ее выгнал, – буркнул профессор.

- Воровала?

- Надоело терпеть глупую бабу. Да еще и глухонемую.

- Господин Серебряков, извольте никуда не отлучаться из города. Вы можете понадобиться вскоре.

Дверь захлопнулась в вершке от крепкого носа Ванзаров.

Замерзший околоточный переминались с ноги на ногу, ожидая указаний сыскного начальства, но Ванзаров подозвал дворника:

- Савелий, а давно профессор кухарку выгнал?

- Да уж, почитай, десятый день как…

- И куда делась?

- У меня живет, в светелке. Куда ей? Глухая и немая, – дворник жалостливо охнул.

- Как же жена?

- Так померла моя хозяйка, – Савелий перекрестился, – Уж года два тому. А так хоть живой человек. Да и жалко убогую. Много не ест, по двору помогает.

Околоточный проявил служебное рвение и встрял:

- Я разрешил, ваше благородие, пусть поживет убогая. Но если прикажете…

- Нет-нет, не надо… А сбегай-ка, Савелий, за своей приживалкой, – честно говоря, Ванзарову захотелось из любопытства взглянуть на женщину, которая терпела вздорного профессора.

- Вон она, – указал дворник.

Сгорбленная старушка, плотно обмотав голову драным платком, прижалась к дворницкой, настороженно следя за полицейскими.

Ванзаров махнул, подзывая ее. Немая приблизилась, поклонившись в пояс, как деревенская.

Родион Георгиевич склонился и гаркнул прямо в ухо:

- Как звать?

Матушка подняла сморщенное личико, улыбнулась и издала протяжный стон.

- Глухая, одно слово. Я тут давеча самовар уронил, так она даже не шелохнулась! – дворник, кажется, гордился, что его приживалка глуха как надо, первый сорт.

Что поделать, пришлось отпустить несчастную калеку. Старушка отбила другой поклон, глянула из-под платка, будто запоминая, и смиренно засеменила восвояси.

- Господин Ванзаров, какие будут приказания? – околоточный прямо рвался в бой.

Коллежскому советнику выправной служака не понравился, и он приказал сухо:

- Обойти квартиры, опросить жильцов. Действуйте как обычно.

Во двор вбежал рысью невысокий, сухощавый мужчина, с тонкими чертами лица и заостренным, прямым носом, про который физиономист непременно сказал бы: “выдает прямой и цельный характер”. Господин носил короткие черные усики, несмотря на мороз, шарф не повязал, а идеально-белый воротничок рубахи плотно стянул галстуком черного шелка.

Околоточный резво козырнул:

- Здравия желаю, господин Джуранский!

Вбежавший господин машинально поднес руку к шляпе, как будто собрался отдать честь, но вовремя спохватился и просто кивнул.

- Родион Георгиевич, что ж вы меня не захватили? – несколько обиженным тоном проговорил он, пожимая ладонь начальника.

- Пустяки, Мечислав Николаевич, хватит, что меня из постели подняли. В обфих чертах знаете?

- Так, точно, пристав доложил…

Надо сказать, что господин Джуранский негласно числился лучшим помощником Ванзарова, а за глаза носил кличку “Железный Ротмистр”, заработанную стальным кулаком бывшего кавалериста, но более всего личным характером: честным, трудолюбивым, но упрямым до тупости.

Ротмистру сыскной полиции тут же была поручена масса дел. Во-первых, выяснить в адресном столе, где проживала девица Ланге. Во-вторых, точно установить, до какого часа профессор Серебряков присутствовал на балу Бестужевских курсов, если такое будет возможно. В-третьих, организовать смену филерского наблюдения за домом. А в-четвертых, выяснить по картотеке, не проходил ли профессор по каким-нибудь, пусть даже самым незначительным, делам. Родион Георгиевич искренно постарался, чтобы поручений хватило на весь день.

- Сделаем! – ротмистр деловито насупился и тут же хлопнул себя по ляжке. – Что ж я… Вас же Лебедев срочно просит прибыть в участок.

Штабс-ротмистр Особого отдела полиции Юрий Жбачинский был истинным виртуозом в своем деле, а потому считал, что общение с агентом должно напоминать игру и украшаться романтикой. Для этого не жалел он сил и выдумки. И до сих пор удача ему благоволила: ни один его агент не был разоблачен. А ведь работали они не с обычными уголовниками, а с безжалостными террористами-революционерами.

Политический сыск для Жбачинского стал не просто службой. Он занимался борьбой с врагами империи с такой страстью, на какую вообще способен офицер секретной полиции за скромное жалованье полторы тысячи годовых.

Но сегодня Юрий Тимофеевич шел на свидание с малозначительным агентом Дианой с крайней неохотой. Агент новенький, задание получил первое, что-то вроде учебного боя. Жбачинскому хотелось как можно скорее получить отчет и сразу направиться на прием Департамента полиции в ресторане “Дононъ”. Штабс-ротмистр настолько несерьезно относился к Диане, что позволил себе опоздать на четверть часа, наслаждаясь коньяком и воздушными пирожными в “Cafe de Paris” в Пассаже.

Когда же явился в квартиру на Крюковом канале, которую снял для таких встреч, Диана задернула шторы и включила электрический свет. Не снимая пальто, Жбачинский прошел в комнату с большим круглым столом, навроде гостиной.

- Прошу прощения, Диана, срочное совещание.

Девушка не ответила.

- Ну-с, что у нас нового за прошедшие двадцать три дня? – Жбачинский точно помнил, когда состоялась последняя встреча.

Он не заметил болезненный вид агента, более того, искренне считал, что симпатичной женщине бледность к лицу. А Диана была очень симпатична. Но Жбачинский не позволял себе смешивать работу и страсть к женщинам.

Диана молчала.

Штабс-ротмистру захотелось кончить эту ненужную встречу.

- Голубушка, если у вас нет новостей, не беспокойтесь. Я пойму. Поработайте еще месяцок с профессором, а если ничего не накопаете, мы для вас что-нибудь придумаем, – он приветливо улыбнулся.

Но ответа так и не дождался.

- Ну, хорошо, – Жбачинский встал, решив, что с Дианой все понятно. Обычная пустоголовая кукла, захотела поиграть в шпионов, у нее ничего не вышло, и барышня не знает, как выкрутиться. – Давайте договоримся: недельки через две, ну, числа 15-го января, встретимся здесь, и, может быть, у вас будет что рассказать. А сейчас позвольте откланяться.

Жбачинский даже протянул руку через стол.

Диана посмотрела прямо в глаза штабс-ротмистру.

- Юрий Тимофеевич, не знаю, как вам сказать. То, что я узнала, представляет страшную опасность, это такое… такое… – ее голос натурально дрожал.

- Ну-с, и что же такого трагически страшного вам удалось узнать? – постарался сказать Жбачинский как можно мягче.

- Я вам все расскажу, все… – Диана по-детски всхлипнула. – Только, пожалуйста, прошу верить всему, что скажу. Дайте честное слово, хорошо?

Жбачинский едва не рассмеялся:

- Честное офицерское слово, Диана, поверю каждому слову. Так что стряслось?

Середину мертвецкой II-го участка Васильевской части занимал анатомический стол из цельной плиты мрамора. Свет на него падал от стосвечовой электрической лампочки, висящей под жестяной тарелкой абажура. Чтобы тела на металлических полках, не портились, тут постоянно хранились бруски льда. Закладывали их по секциям стеллажей, а те, что не влезли, держали складом под мешковиной. Даже летом здесь было так холодно, что полицейские, прежде чем войти, накидывали шинель.

Доктор Горн, врач участка, с удовольствием глотнул обжигающий чай с коньяком и подумал, что так везет не каждому. Ведь сегодня ему посчастливилось ассистировать звезде российской экспертной криминалистики, самому Лебедеву.

Звезда производил незабываемое впечатление. Клеенчатый фартук на величественном пузе болтался, как легкий передник горничной, а изящная фарфоровая чашечка выглядела в огромной лапе игрушкой.

Аполлон Григорьевич отличался отменным здоровьем, обожал сигары, красивых женщин и широкой горстью черпал от жизни все. Но мало кто знал, что балагур, произносящий за столом роскошные тосты, на службе занимается вскрытием трупов, определением ядов, разбором почерков, оценкой улик и нахождением причин смерти жертв разнообразных преступлений.

Лет двадцать назад Лебедев принял активное участие в создании первого в России антропометрического кабинета при Департаменте полиции. В нем проводились измерение и фотографирование преступников по системе Альфонса Бертильони, именуемой “бертильонажем”. Замерив человека по одиннадцати параметрам, его фотографировали в анфас – профиль и составляли учетную карточку. С помощью бертильонажа Аполлон Григорьевич выявил несколько преступников, живших под чужими именами.

А еще Лебедев живо интересовался новинками криминальной науки, особенно дактилоскопией. В Европе дактилоскопия стремительно вытесняла бертильонаж, а в России с начала века появилась лишь пара обзорных статей. Лебедев начал снимать отпечатки пальцев и пытался сам построить систему их распознавания.

- Ну, и что вы думаете, Аполлон Григорьевич? – спросил Горн крупного, в прямом смысле слова, специалиста.

- А что тут, Эммануил Эммануилович, думать. Сами все видите. Крайне интересный случай, да. Не закурить ли нам по сигарке? У меня отличные, да! – эксперт хлопнул участкового доктора по плечу, отчего тот присел.

Горн смутился. Инструкция категорически запрещала курение в любых помещениях участка, а особенно во врачебной части и мертвецкой. Но отказать доктор не мог. Как раз вовремя распахнулась дверь, спасая Горна от служебного проступка, и в мертвецкой появился запыхавшийся Ванзаров.

Лебедев приветствовал коллежского советника тем, что красивым жестом смахнул простыню, обнажив лежащую до пояса:

- Прошу!

Свежие следы вскрытия на теле Ланге были зашиты суровой ниткой. И только сейчас Родион Георгиевич понял, что казалось таким необычным в лице жертвы: а ведь ее рот улыбался. Нижняя челюсть не отвалилась, как должно быть у трупа, а держалась на растянутых мышцах лица.

- Отогревали, чтобы выпрямить? – с удивлением проговорил Ванзаров.

- Да уж, коллега, вечно от вас поступает лежалый товар! – эксперт самодовольно хмыкнул.

- Пришлось повозиться.

- Аполлон Григорьевич, что за срочность?

Лебедев подмигнул доктору Горну:

- Ну как, коллега, расскажем этому талантливому чиновнику, что мы нашли? Так вот… – шутливый тон Лебедева бесследно испарился, – начнем с того, что вас должно больше всего интересовать: причина смерти…

- Безусловно.

- Таковой не обнаружено.

- Аполлон Григорьевич! – взмолился Ванзаров, лучше других познавший на своей шкуре, веселый нрав криминалиста.

Лебедев скрестил руки на фартуке:

- Факты таковы: на теле нет следов от ударов или порезов. Внутренние органы не подвергались воздействию. Кровоизлияния нет ни в брюшной полости, ни в легких, ни в черепе. Никаких признаков удушья. Согнулась она в три погибели, судя по всему, сама. Позвоночник не поврежден. Явных следов отравления нет. Такое впечатление, что здоровый организм просто выключили. Как будто фокусник приказал: “Умри!” – и кролик умер.

- Но хоть что-нибудь удалось установить?

- В желудке найдены следы жидкости, которую жертва пила незадолго до смерти.

- Яд?

- В том-то и дело, что нет.

Доктор Горн решил напомнить о своем присутствии.

- Я согласен с выводами Аполлона Григорьевича, – сказал он, чтобы хоть как-то остаться в увлекательной беседе.

- Спасибо, коллега, а то эти из сыскной такие недоверчивые, – Лебедев бережно похлопал маленького доктора по плечу. – Перед самой смертью дама пережила нервное возбуждение, которое привело к резкому увеличению жизнедеятельности организма.

- Имеете в виду предсмертную улыбку? – уточнил Ванзаров.

- Я имею в виду, что перед кончиной она скакала как горная козочка и парила в небесах радости, – криминалист развел руки, изображая птичку, такую очень даже большую птичку.

- А потом ее выключили, сложили вдвое и упаковали в холстину?

- Именно так, – подтвердил криминалист серьезным тоном.

Такие новости от любого другого эксперта, Родион Георгиевич, несомненно, счел бы за полный бред. Требовали улики, изобличающие Серебрякова, а не новые загадки.

- Поверьте, это беспокоит и меня. Если появилась жертва, которая умерла непонятным образом, я могу сделать вывод, что… – Лебедев повернулся к ассистенту. – Помогите-ка мне, коллега…

- Кто-то нашел бесследный способ убийства, – заторопился Горн.

- Вы представляете, что это значит? – трагически понизив голос, спросил Лебедев.

Ванзаров поклонился:

- Благодарю, Аполлон Григорьевич, сделали подарок под Новый год.

- Как говорится, чем богаты. Но это, дружище Ванзаров, только начало представления. Взгляните-ка сюда…

Поначалу Жбачинский слушал для очистки совести. Потом решил, что Диана сошла с ума или нагло врет. Но чем больше она рассказывала, тем мрачнее становился штабс-ротмистр. Он понял, что поймал не просто удачу, это дело может стать фантастическим успехом. Даже если в рассказе барышни, хлюпающей носом, половина правды, Особому отделу удастся не только утереть нос “охранке”, но и предотвратить такую беду для государства, по сравнению с которой все революционные террористы – шаловливые детки. Под конец рассказа Жбачинский забыл о приеме в “Дононе”, почувствовав азарт и дрожь охотника.

Диана, между тем, взирала со страхом и надеждой:

- Вы мне верите, Юрий Тимофеевич?

- Не знаю, что и сказать. Слишком фантастично.

- Значит, нет?

- Поверит ли начальство, вот в чем вопрос. Что еще можно предъявить, кроме ваших показаний?

- Вот что, – Диана поставила на стол хрустальный флакончик, наполненный мутно-зеленой жидкостью.

- Это оно? – спросил Жбачинский как можно спокойнее.

- Да…

- Выглядит безобидно… Есть еще?

- Кажется, да…

- Где хранится?

Диана беспомощно пожала плечами.

- Велись записи?

- Не знаю. Кажется, секрет смеси доступен каждому, потому что записан в древнем гимне. Его надо только правильно понять.

Жбачинский задумался: если один человек смог расшифровать состав, значит, сможет и другой. Вывод? Нужны срочные меры, чтобы все осталось в строжайшей тайне.

Но что делать с Дианой?

Барышня стала тайным агентом случайно. Год назад она приехала в Петербург из малороссийского городка поступать на словесно-историческое отделение Бестужевских курсов, чтобы получить аттестат учительницы. И вот, как-то раз, идя по Литейному проспекту, заметила, что негодяй напал на пожилую даму, вырвал из рук сумочку и скрылся в проходном дворе. Городовой попытался бежать за вором, однако быстро утомился и махнул на это рукой.

Диана зашла в полицейский участок, сообщила о возмутительном происшествии и заявила, что хочет поступить в отделение охраны порядка. Дежурный чиновник чуть чернильницу не проглотил, но в участке как раз оказался Жбачинский.

Обычно в Особый отдел не брали тех, кто предлагали свои услуги. Со времен легендарного Леонида Ратаева в агенты по личной инициативе не был принят никто. Отдел приглашал тех, кто был интересен или делал предложение, от которого нельзя было отказаться. К примеру, подследственному прямо в камере предлагалась свобода и заработок.

Но решительная девушка чем-то приглянулась Жбачинскому, и как настоящий игрок, он решил вылепить из нее агента. При этом агента “слепого”, который будет не догадываться, кому помогает. Штабс-ротмистр отвел Диану в кафе и предложил, прежде чем поступить в отделение охраны, выполнить несколько поручений. Девица с жаром согласилась.

Жбачинский придумал барышне красивый псевдоним богини-охотницы и прочитал краткий курс начинающего агента. Как полагается, штабс-ротмистр доложил о новом агенте только своему начальнику – заведующему Особым отделом Департамента полиции, который предложил доверить ей, для пробы, не очень важное дело: слежку за профессором Серебряковым. Без жалованья, естественно. И вдруг мелкий агент приносит секрет заговора, равного которому не было в Российской империи. Это не наивные масоны с циркулями. Тут такое…

- И вот еще что, Юрий Тимофеевич, – подала Диана тихим голосом. – Профессор планирует в ближайшее время…

Указательный палец Лебедева показывал чуть выше груди девушки, туда, где заканчивался полостной шов, на черную закорючку. Крайне любопытную: меньше часа назад нечто похожее глядело с бесценной фотографии поклонниц профессора.

- Что это? – Родион Георгиевич уставился на Лебедева.

- Насколько понимаю, пентаграмма.

- Зачем?

- О, это не моя область. Хотя, помните “Фауста”?

Как прилежный юноша, Ванзаров увлекался в гимназии немецкой литературой и с замиранием сердца перечитывал сцену, когда Фауст призвал Мефистофеля. Хитрый искуситель предложил отдать душу за познание всех тайн. Но бес не смог выйти из кабинета ученого, потому что над дверью висела пентаграмма. Выходит, барышня нарисовала защиту от дьявола?

- Слыхал я, пятиконечную звезду использовали тайные братства, – произнес эксперт таинственно.

Ванзаров похлопал в замерзшие ладоши:

- Тайные братства по ведомству “охранки” и господина Герасимов.

- Хотите спихнуть? – тихонько спросил Лебедев.

- С какой стати? – там же ответил Родион Георгиевич.

- Ну, раз так, порадую еще одной, я бы сказал, забавной мелочью, – и криминалист скинул простыню до колен трупа.

Служба в сыскной полиции выучила Ванзарова справляться с любой неожиданностью: от визита министра Внутренних дел, до потери купчихой Левиной саквояжа с брильянтами. Иначе то, что предстало для обозрения, могло произвести неизгладимое впечатление, вплоть до полного лишения чувств и способности деторождения. Потому что меж ног девицы размещалось полновесное мужское достоинство.

Лебедев искренне наслаждался произведенным эффектом:

- Распространенное в природе явление: двунастие, или гермафродитизм. Греки считали его божественным. Что же касается данного экземпляра, очень редкий случай так называемого полного ложного двунастия.

- Как? – не понял Ванзаров.

- Существо перед вами – полноценная женщина. Но только с дополнительными половыми органами мужчины, – Лебедев нескромно приподнял отросток. – Она могла жить как нормальная девушка, но только до тех пор, пока не решила бы выйти замуж. Даже если учесть, что нашелся любитель редкостей, такие случаи в литературе описаны, бедняжка физически не могла стать матерью.

Родион Георгиевич медленно и глубоко вдохнул морозный воздух морга:

- Господа, профу дать честное слово, что подобный сюрприз останется тайной до окончания следствия. Лифние разговоры не нужны. Надеюсь, понимаете?

Эксперт и доктор пообещали держать язык за зубами и в медицинском заключении о вскрытии не упоминать двунастие жертвы.

Ванзаров искренно поблагодарил и натянул перчатки:

- С нетерпением буду ждать новых результатов.

- Не извольте беспокоиться, господин начальник! – криминалист вытянулся во фрунт, а в дверь мертвецкой вежливо постучались.

- Милости просим! – тут же крикнул Лебедев, набрасывая простыню на тело.

Стараясь не смотреть, робко вошел дежурный чиновник и пробормотал:

- Депеша для господина Ванзарова.

Как только бумажка попала по назначению, чиновник поспешно ретировался.

- Каков герой. Служит в полиции, а трупов боится, чудак, – с жалостью заявил Лебедев, и одним глотком допил остатки ледяного чая.

Родион Георгиевич развернул послание негнущимися пальцами.

Расторопный Джуранский успел передать сведения в адресный стол, а ответ пришел по полицейскому телеграфу: “По представленному запросу от сего дня сообщаем: Мария Эдуардова Ланге среди проживающих в С.-Петербурге не числится”.

Жбачинский верил: страх – клеймо слабых людей. А Юрий Тимофеевич считал себя сильным человеком, который никогда не растеряется. Но сейчас испугался. Потому что сопоставил брожение на петербургских заводах с тем, на что, решился профессор. В результате – не просто хаос, а катастрофа. Не о наградах думать, о спасении Отечества.

Но что делать с Дианой? Она все знает и может…

Штабс-ротмистр нащупал в кармане шелковый шнурок и, не переставая нахвалить, приблизился, обошел и начал поглаживать плечи девушки, как бы успокаивая и утешая. Дальше – все просто.

Диана не поняла, что случилось. Импульсивно вцепилась в удавку, но шнур вдавился в кожу, стягивал горло. Барышня хватала пальцами воздух, но достать душителя за спиной было невозможно. И тогда на последнем дыхании она потянулась к спицам, забытым на столе, нащупала, сжала кулачком и с размаху воткнула позади.

Раздался сдавленный хрип, под тяжестью оседающего тела шнур вонзился в горло, а потом вдруг резко ослаб.

Хватая ртом, как рыба на льду, Диана сорвала удавку.

У ее ног штабс-ротмистр бился в конвульсиях, цепляясь за жизнь, пытаясь вырвать из горла спицы. В этом последнем бою он сражался не за себя, а за империю, над которой нависла беда. Но в этот раз судьба поставила на другого. И он проиграл. Жбачинский дернулся и затих окончательно.

Все еще тяжело дыша, барышня схватила флакончик с зеленой жидкостью и, выскользнула из квартиры…

Фрагмент из книги “Камуфлет”:


Из наметок чиновника полиции

- Paull – закричала графиня из-за ширмы, – пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.
- Как это, grand’maman?
- То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!
- Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?
- А разве есть русские романы?

“Пиковая дама”

Невская лососина за пуд 20 – 22 руб.
Икра астраханская осетровая за пуд 100 – 120 руб.
Саратовские яблоки за пуд 1.80 – 3 руб.
Арбузы камышинские за десяток 2 – 3 руб.
Помидоры за лукошко 1.10 – 1.40 руб.
Картофель “Император” за мешок в три меры 1 – 1.20 руб.

Ценами на рынках в августе 1905
Августа 6 дня, года 1905, половина одиннадцатого, воздух +24 С
Сначала у Финского вокзала, потом в Выборгском участке

“Стало быть, терпение лопнуло, мля. Ну, в самом деле! Торчишь пнем, у всех на виду, а господин хороший уже третий час не изволят явиться. Да за такие муки, какой синенькой, красненькой не отделаться. Даже двумя. Нет, пора честь знать. Все, ни минутки более, вон, и лошадь умаялась, на пекле жарится, животину сгубить не долго”.

Так, а по правде грубее, шевелил мозгами штатный извозчик столицы Российской империи за номером “И-853″, а по паспорту, которого у него отродясь не водилось, и вовсе Никифор Пряников.

Что стряслось? А то и стряслось, что без полицейской власти не подсобить. Собрался мужик по утру денежку заработать, а тут, на тебе – сплошь убытки. Обманул бес проклятый! А еще виду благородного! Как хотите, а в Петербурге, никому верить нельзя. Все норовят соскочить, не заплативши, иль сунут медяк за серебро. Сплошь обиды трудовому народу.

Истощив причитания на круп лошаденки, Никифор натянул вожжи, и, угостив затомленное животное соленым словцом, поворотил. Под тяжестью груза колеса скрипели жалостным поем, как жизнь Пряникова. Отъехав от вокзальной площади, направил оглобли он к известному всей округе двухэтажному зданию.

Опора полицейской власти на одной двенадцатой части Петербурга прибывала в плачевном небрежении. Будучи глубокого окраинным, Первый Выборгский не заслужил начальственного внимания, отчего фасады обшарпались, потолок дежурной части пошел расписными пятнами неизвестного происхождения, лавки истерли до полного неприличия, а каждый, кто попадал в неприветливые стены, ощущал в воздухе этакую мадеру, что хоть была воля – сразу сбежал без оглядки. Участок пропах невообразимым замесом портяночного пота, мокрой шерсти и засаленных кастрюль. Кого хочешь, проберет.

Впрочем, дежурный чиновник Амбросимов обвыкся к атмосфере присутственного места, что не думал искать лучшего, а душевно терзал муху на листке прошения, покрывавшего новый уголовный романчик Грина “Рука и кольцо” (75 копеек за том). Как вдруг дневной покой, оглашаемый храпом отловленного бродяжки и смутным эхом воплей из “сибиряки”, грубо нарушил хлопок двери.

Амбросимов сонно подъял подборок. Очам его предстала заранее отвратительная фигура извозчика, которая, заломив шапку, громко выражала нужду. По опыту титулярный знал: пользы от этого народа не дождешься.

- Что шумишь, мерзавец – с беззлобной ленью проговорил он. – Докладывай четко, не мельтеши, а то не понять, каша у тебя во рту, что ли. Ты говоришь великим языком, на котором сам Пушкин Альсан Сергеич изволили выражаться, рожа твоя неумытая.

Никифор приблизился к стойке, и эдак картинно положив руку на сердце, излил свое горе абракадаброй неподражаемого наречия, пересыпая речь чем-то вроде “мля” и “тыкс”, и какими-то уж совсем диковинными словесами.

Напор пришлого басурмана был отчаянный. Волей не волей, пришлось усилить слуховой аппарат до степени слов. Амбросимов стал понимать и даже завязывать звуки в осмысленные предложения, не смотря на жару и твердое желание бросить все и скорее забраться в дачный гамак с графинчиком рябиновой настойки.

Бедствие возничего казалось забавным. Выходило, что его натурально обманули. Ну, уж как-то так невинно, прямо скажем, надули, что и жаловаться смех. Оказывается, часа три тому, Никифора остановил господин приятной наружности на углу Арсенальной и Полюстровской набережной, чтобы подвести на Финский вокзал сундук, громоздившийся на тротуаре в равнодушном покое. Вещь оказалась изрядно тяжелой, хоть и не громоздкой. Сговорившись на трех рублях, сумме прямо скажем, грабительской, даже по такой погоде, Никифор кое-как, а более помощью пассажира, водрузил поклажу на закорки. Оба употели так, что господин вытирал капли со лба. Но худо-бедно тронулись.

По дороге пассажир веселился, сыпал шутками и даже напевал куплеты. Но завидя вокзал вдруг принялся хлопать себя по карманам, заявив, что забыл важный документ, без которого никак не сможет тронуться по железной дороге. За обещанную мзду Никифор готов был уж поворотить, но седок соскочил, крикнув на ходу, чтоб извозчик дожидался его у касс первого класса. Сам же резвым аллюром пустился восвояси.

Честный труженик извоза исполнил все в точности: встал у касс и принялся ждать. И утомлялся этим занятием от восьми до десяти. Но пассажир не изволил явиться. При этом сундук был предоставлен в полное распоряжение Пряникова. Не имея куражу покуситься на чужое добро, впрочем, и отказаться от своего, извозчик счел за благо направиться в полицию.

Сраженный скорее уморительным происшествием, чем честностью “ваньки”, Амбросимов приказал заносить скарб.

Двое городовых, недобро зыркая на Никифора, по милости которого их оторвали от чая, кряхтя и, что скрывать, матерясь шепотком, втащили поклажу.

Вещь оказалась приметной. На створках шли затейливо резанные по дереву сцены истории, как видно евангельской. Стоит поклажа не меньше того, что задолжал пропавший пассажир. А может изрядно больше.

И что поделать полицейскому чиновнику? Инструкций на такое происшествие даже сам губернатор Клейгельс, обожавший писать распоряжения и правила для полиции, не составил.

Для начала Амбросимов потянул носом. Показалось, веет душком, не то сладковатым, не то приторным. Титулярный осторожно похлопал крышку и даже попытался вскрыть. Оказалось, сундук заперт. Ключ, без сомнения, остался у пассажира. Видя, что положение безвыходное, Амбросимов решился тревожить местное божество, а именно участкового пристава.

Подполковник Шелкинг покинул кабинет свой, где окно посылало легкое дуновение, с большой неохотой. Но, как любил говорить он подотчетным купцам, принимая щедрые подарки на Пасху, “ноблиз оближ”. Что купцы, правда, понимали по-своему.

Ксаверий Игнатьевич осмотрел диковинку, строго отмахнулся от жалоб просителя, но изволил царапнуть ногтем крышку. Следствием чего стала досадная ссадина. Пристав счел ее личным оскорблением и приказал крушить врага.

В дежурной явился лом, прозябавший до первого льда во дворе рядом с дровницей. Инструмент был вручен самому здоровенному городовому. Поплевав на ладони более для традиции, чем нужды, страж ткнул цевье в щель и легонько провернул. Сундук, жалостливо крякнув, сдался.

Душноватый ароматец, различаемый в тяжком воздухе участка, излился из ящика. Считая себя сугубо воспитанной личностью, пристав нос прикрыл, однако, крышку приказал поднять.

Исполнив, дежурный Амбросимов случайно глянул внутрь и немедленно захотел потерять сознание, но постеснялся выказать слабость при начальстве.

Сам же Никифор, вознесясь над полицейскими спинами на цыпочках, кое-как покосился на поклажу, но тут же отпрянул и перекрестился истово не менее шести раз, призывая в защиту крестную силу. А вдобавок обложил свою головушку дурным словом за то, что не скинул обузу в глухом дворе.

Августа 6 дня, года 1905, десять утра, все также
Управление сыскной полиции Петербурга, Офицерская улица, 28

Климат Приневского края специально избран, чтобы жители, обреченные быть населением столицы, получали в каждую пору неописуемые развлечения. Зима балует лютыми морозами и ледяным ветром с залива, от которого коченеют в организме кости, весна и осень награждают наводнениями под нескончаемым доджем, а летом, непременно в августе, разражается такая жара, что все живое проводит дни в отупляющим безделье.

Но есть горстка храбрецов, которые и в такую погоду тянут крест службы. Вот, к примеру, один из них топчется на углу Офицерской и Львиного переулка в спасительном тенечке. Кафтан небеленого сукна, фуражка с номерным околышем, плетеный шнурок, убегающий в кобуру, шашка и суконный кушак с пряжкой указывают на принадлежность к полиции, а именно к чину городового. А вот другого смельчака сразу не распознаешь.

В самом деле, что примечательного в господине, покинувшем пролетку? Да, ничего. Самый распосредственный городской типаж. Разве одет, не как полагается государственному чиновнику, а в светлую “тройку”, правда, добротного сукна.

Во внешности приехавшего не сыскать черт особо выдающихся: не сказать, чтобы высокий, но и не низкий, по виду крепко сбитый, коренастый, может слегка полноватый, но в самую меру. Возможно, некая дама засмотрится на мощные плечи, которые хоть в плуг запрягай, и а другая восхитится холеными, но сильными пальцами, которые играючи колют грецкий орех. И уж никакое существо женского сословия не останется равнодушным к пушистым усам карего отлива, с аккуратно сведенными стрелочками.

Мужчина этот, возрастом не старше третьего десятка, производил редкое впечатление природного достоинства. Даже сановник не смел ему “тыкнуть”, а тем более небрежно изволить пальчик к приветствию. Исходила от него таинственная сила, скорей привлекательная, чем опасная. Некоторые сочли ее наглостью, другие умом, а кое-кто был уверен, в безграничном цинизме, крывшемся в характере. Может, причиной всему хитрый татарский прищур, однако голубых глаз под сенью русого вихра.

Приметив господина, отчаянно борющегося с п?том за ворот сорочки, городовой шагнул на солнцепек, вытянулся по стойке смирно и образцово отдал честь, при этом лыбясь приветливо, чем выказал внеслужебное уважение. Господин кое-как махнул в ответ и скрылся за дверями.

Но и здесь его окутала духота. На ходу кивая и возвращая приветствия, минул он два этажа, отданных III-му Участку Казанской части, и оказался на третьем, где квартировало Управление сыскной полиции.

Дежурный чиновник, коллежский регистратор Мищук, доложил, что за ночь особых происшествий, слава Богу, не случилось: пяток ограблений прохожих, да две кражи на полкопейки. Получена депеша о задержании знаменитого вора-карманника “Хрусталя” – Ермолая Хрусталева (тридцать восемь судимостей), но заслуги полиции никакой: скрутил пассажир поезда, у которого вор срезал золотое часы. Господин принял корреспонденцию, и удалился в кабинет. Там он первым делом скинул пиджак, обнаружив подмышками малоприличные пятна, ослабил до возможности шелковый галстук, распахнул окна, выпил полный стакан воды и только тогда вздохнул с некоторым облегчением.

- Просто каторга! – проговорил он, подставляя раскрасневшееся лицо слабому ветерку. – Каждый день нестись загород, чтобы комаров кормить. Наказание, какое-то…

Надо ли пояснять, что герой наш был невольник семейного долга, который каждое лето вывозит домочадцев на дачу, а сам вынужден бегать по лавкам, закупая горы провизии, трястись в дачном поезде, глотать остывший обед, страдать от летучей живности, спать неудобно, и каждое утро терять драгоценный час сна, чтобы успеть в присутствие. Дачу ненавидел он куда больше побед японской армии.

Вдобавок нес он груз совершенно излишний. Начальник сыскной полиции Владимир Гаврилович Филиппов испросил отпуск у министра и преспокойно отбыл в Крым, оставив хозяйство на своем помощнике, то есть на заместителе. По этой причине коллежский советник Ванзаров играл роль начальника сыскной полиции, а именно: подписывал гору бумаг, организовывал полицейские рейды, ездил на доклады к вышестоящим лицам, и вообще погряз в канцелярских мелочах. На столе уже громоздилась стопка свежеиспеченных поручений, предписаний, справок, докладных записок и прочей белиберды.

С тоской оглядев бумажное царство, Родион Георгиевич плюхнулся в кресло и, оттягивая неприятный момент, развернул утренние “Въедомости градоначальства”. Аршинные заголовки главной политической сенсации оставили его совершенно равнодушным, зато отдел происшествий просмотрел внимательно. Занятного не нашлось.

Пресса отправилась в дальний конец приставного столика, настала очередь корреспонденции. Стопка состояла из писем в серо-желтых служебных конвертах. Среди прочих нашел он простой почтовый конверт без штампа и адреса. Письмо полагалось: “Г-ну Ванзарову лично в руки”. Из него явилась четвертушка листа с машинописным текстом:

“Позвольте поздравить с заслуженным вознаграждением. Желаем достойно носить гордое имя Рогоносца. Вам оно, безусловно, подходит. Софья Петровна бесподобна в муках любви. Примите наше уверение в искреннем почтении”.

Ванзаров прочел раз, потом еще. И выглянул в приемную.

Мищук не смог сказать ничего определенного: доставили с почтой и только.

Как должностное лицо, коллежский советник регулярно получал доносы на подчиненных, дворники докладывали о “противуправных” поступках жильцов, а сумасшедшие предупреждали о скором конце света. Но анонимное письмо подобного толка – вновинку.

Имея счастье иметь двух дочерей, жену и ее наследную кухарку, чтоб ей пусто было, Родион Георгиевич полагал, что счастлив в браке так, как может мечтать любой супруг в расцвете сил на шестом году законного жительства. То есть, с понятной долей нежности и скандалов.

Еще поразмышляв, счел он весточку пустым розыгрышем и наметил отправить на дно корзины в мелких клочках, но инстинкт заставил спрятать в карман. В то же мгновение дверь широко распахнулась, проем заслонила огромная фигура в роскошном летнем костюме.

- Ура, Ванзаров, свершилось! – крикнул исполин, размахивая газетой.- Вот мы и дожили до Государственной Думы! Представьте, газеты с высочайшим указом невозможно купить. Публика расхватывает, как горячие пирожки. А мальчишки совсем обнаглели, ломят за выпуск гривенник. Позвольте, закурить в честь такого исторического события…

- И не думайте – невежливо ответил хозяин кабинета. – Неделю не проветриф после сигарок вафих. Доброго дня, Аполлон Григорьевич, как отдохнули?

Тут пора заметить, что странный звук, похожий на выходящий газ, или шипение змеи, появился в речи коллежского советника стараниями подлеца-дантиста. Подправляя коренной зуб, эскулап умудрился сделать что-то с челюстью. Вместо “ш” и “щ” Родион Георгиевич издавал теперь несусветное междузвучие “с” и “ф”, как француз, не совладавший с русской азбукой. Что делать, пришлось смириться, пусть будет “ф”.

Статный гость элегантно запустил шляпу на приставной столик, под него же отправил потертый саквояж, и вальяжно развалился на стуле.

- Скучный вы, человек, Ванзаров, сами не курите и других мучаете, да… А отдохнул я прелестно, в Ялте женщины расцветают в муках любви. Так что, эх… – и господин отбарабанил ладонями нечто бравурное.

Вести себя подобным образом позволялось только одному смертному: Аполлону Григорьевичу Лебедеву, великому, без кавычек, криминалисту и знатоку разнообразных практических дисциплин. Не было в России другого эксперта, кто бы сравнился с ним в умении находить строго-научные факты преступления. Обладая бурным характером в здоровом теле, Лебедев представлял ядреную смесь отъявленного краснобая с гениальным ученым. Меж ним и Ванзаровым сложилась та форма общения, какая порой возникает у мужчин различных по возрасту, характеру и отношению к жизни, но близких умом и талантом.

Аполлон Григорьевич огляделся:

- Друг мой, ну как вам не совестно прибывать в подобном кошмаре?

- А что такое?

- Ни приятных картин, ни портретов, предписанные не считаю, ни украшений, даже безделушек и тех нет. Живете как монах в келье, иезуит какой-то. И не тычьте на бюст этого чудовища бородатого, тоже мне, украшение, да.

- Как изволите знать, это основоположник метода научного поиска истины старина Сократ, и тут ему самое место. Во-вторых, не иезуит я, а инквизитор , если следовать латинскому смыслу. И, в-третьих, чем не украфение – репродукция Сикстинской мадонны.

Лебедев нагловато хмыкнул:

- Мадонна? Ну-ну… А старина Сократ ваш, между прочим, мальчиков пользовал, да!

- Тогда это бы так же естественно, как нынче соблазнять чужих жен.

Аполлон Григорьевич поспешил сменить скользкую для себя тему, и продолжил, как ни в чем не бывало:

- Что и, правда, Думе не рады? Все-таки пережили смуту, успокоение в народе и все такое?

- Рад я буду, когда на дачу не надо будет ездить. А с органом совещательным нам, простым полицейским инквизиторам, только хлопоты.

- Это, какие же?

- Ну, выберут депутата почтенного, ну, убьют в борделе, гаму в газетах до небес, а искать-то нам.

- Ретроград и домостроевец, да! – решительно заключил Лебедев.

- Могу ли знать, передовой вы наф, отчего не женитесь? – и Ванзаров непроизвольно тронул карман с письмом.

- Не так я жесток, чтобы осчастливить одну женщину – самодовольно заявил криминалист. – Подумайте, сколько безутешных девиц оставила б моя женитьба. К тому же, не встретил такой идеал, как ваша Софья Петровна, счастливец!

- Да, счастливец…

Господа и дальше могли наслаждаться приятной беседой, но в кабинет явился до крайности серьезный ротмистр Джуранский:

- Из Первого Выборгского телефонирует пристав Шелкинг, несет какую-то околесицу – с прямотой бывшего кавалериста рубанула “правая рука” И.О. начальника сыска. – Требует прибыть непременно вас.

На резонный вопрос, “какой же факт показался странным”, ротмистр обвинил пристава в помутнении сознания и полной безалаберности в речах.

- Ну, Аполлон Григорьевич, с окончанием отпуска! – сказал Ванзаров, натягивая пиджак. – Любопытно, что ж такое низвергло смелого пристава в трепет дуфевный?

Августа 6-го дня, года 1905, ближе к полудню, очень жарко
Отделение по охранению общественной безопасности и порядка,
набережная реки Мойки, 12

Состояние духа вконец испортилось. Не пошел Александр Васильевич на торжественную литургию Преображения Господня в Казанском соборе, и даже не изволил явиться в Петергоф на праздник лейб-гвардии Преображенского полка и гвардейской артиллерии, происходивший в Высочайшем присутствии, на который зван был по рангу. Не мог он радоваться в этот день. И все тут.

Причина кричала с газетных полос. Проклятая гидра впилась в горло империи. И стиснула ядовитые зубы.

Поразмыслив, Александр Васильевич понял: добром это не кончиться. Стоит России дать свободу, о которой с упоением воет интеллигентская орда, как страна захлебнется в крови. Начнут с Думы – кончат пугачевщиной. Почему? А не создан русский человек для свободы. Ему дубина нужна, чтоб била его вовремя, но не досмерти. Вот тогда будет он счастлив. Свобода в Англии хороша, а у нас не может быть ничего лучше Просвещенной Тирании. Русский человек раб по исторической необходимости. А раб счастлив не свободой, но отсутствием бессмысленной жестокости. Александр III понимал это и правил счастливо. А этот… Империю трясет от шторма фабричных стачек и крестьянских пожаров. Еще позор Мукдена и Цусимы не забыт, еще тянется проигранная война. Нет бы, стальной рукой умиротворить державу, а он вожжи отпускает! Ох, Петра бы…

Так или вроде, размышлял начальник “охранки”, полковник Герасимов. Но и под пыткой не признался бы в том. Потому что старался о благе империи “живота не щадя”. Впрочем, самоотверженность была излишней. Все, чего смог он добиться в высших сферах – продлить в столицах и Варшаве, да и то на пару месяцев, состояние Усиленной Охраны “для сохранения порядка и спокойствия”. А какой порядок, когда выборы надвигаются?!

Александр Васильевич с грохотом отодвинул кресло и принялся мерить паркет, давя каблуками юфтевых сапогов солнечные отражения оконных рам.

Начальник Охранного отделения числился влиятельным лицом империи. Равняться с ним мог разве что вице-директор Департамента полиции Рачковский или Товарищ министр Внутренних дел Трепов, к тому же генерал-губернатор столицы. И все равно беспомощен он перед высшей глупостью.

В двери уверенно постучали. Полковник сорвался недовольным окриком. Вошел ротмистр Модль, его личный помощник.

Блестящая карьера жандарма научила Александра Васильевича доверять только тем, кого он сам закалил в суровых испытаниях. Выдержать проверку Герасимова смогли немногие, но кто не пугался крови, исполняя приказы, быстро продвигались вместе с сюзереном. Полковник требовал преданности слепой и безоговорочной. При нем Модль служил лишь два года, но сумел доказать, что нервы у него отсутствуют, и приказ замуровать живьем мать родную, выполнит не дрогнув. Натаскали его на выполнение самых сложных дел, о которых и знать не полагалось. Пока молодой жандарм не подводил, а дно Невы да глухие овраги надежно скрывали доказательства верности. В общем, ротмистр пользовался особым доверием.

Герасимов уже тепло поприветствовал помощника, предложив располагаться за столом совещаний:

- Чаю, не желаете?

- Благодарю, господин полковник, довольно жарко.

- Тогда к делу. Удалось проверить информацию “Рафаэля”?

- Разрешите доложить?

- Прошу без формальностей.

- Слушаюсь… – Модль развязал картонную папку и повернул к начальнику. – Здесь собраны сведения, касательно информации агента. Все подтверждается буквально. Указанное лицо…

Тут Модль осекся, как будто не в силах произнести нечто важное.

Не отрывая взгляд от бумаг, Герасимов кивнул.

- Исключаете ошибку или подтасовку? – спросил он, отчеркивая ногтем строчку.

- Выглядит натурально. Вероятность обмана крайне мала. К тому же… – ротмистр выудил сложенную вчетверо бумажку, оказавшуюся фотографическим снимком. – Извольте взглянуть…

Портрет вызывал разнообразные чувства, из которых удивление казалось самым слабым. Герасимов укрыл мятую карточку в папку и спросил:

- Ваши выводы?

- Агент не блефует. Прикажете выйти прямо на объект?

- Ни в коем случае. Пусть “Рафаэль” сам опекает. Мы должны быть в стороне, хотя бы формально. Ну, возьмете его, что дальше? В камеру прятать? На явочной квартире держать? Нет уж, пусть погуляет на свободе. Раз ему это удавалось делать до сих пор.

Герасимов убрал папку в сейф и вернулся за стол:

- Теперь главное. Долго скрывать подобную бомбу не удастся. Решение предстоит принимать быстро, если не сказать здесь и сейчас. Выпускать нельзя, и отдавать в чужие руки такой подарок верх легкомыслия.

Ротмистр проявил лишь спокойную готовность:

- Приказывайте, господин полковник

- Голубчик, что приказывать! – Герасимов невольно повысил голос. – Тут приказы не подходят. Понимаете, чем рискуете?

- Так точно. Если готовы вы, я последую за вами не раздумывая. А погибать, так ведь раз.

В немигающих глаза помощника царило спокойствие и безмятежность, как в омуте. Счастье то вот оно – не отдавать приказ, а, не раздумывая, повиноваться.

Александр Васильевич под взглядом этим вдруг понял, что прижат к стенке и отступать некуда. Как-то само собой так вышло.

- Прекрасно! – командирским тоном произнес он. – Я в вас не ошибся.

- Благодарю, господин полковник.

Начальник встал, подскочил и ротмистр, взяв стойку “смирно”.

- Операцию приказываю начать сегодня же. Назовем ее “ВВП”. Что и когда делать, вам известно. В эти дни особое внимание обратить на действия “Рафаэля”. Не вмешивайтесь, но не упускайте из вида. Все должно произойти само собой. Тогда успех неизбежен. В случае малейшей опасности, уходите в сторону и заметайте следы… Кого предлагаете на “ягненка”?

- Ванзарова из сыскной.

- Отличный кандидат, уж больно умен да прыток, пора и урезонить.

Оценив несомненную тонкость начальника еле заметной усмешкой, ротмистр козырнул и удалился. А полковник отер надушенным платком вдруг вспотевшее лицо. Глядя на Мойку, весело сверкающую за окном, прошептал он “выручальную молитву”:

- Чему быть, того не миновать.

Августа 6-го дня, года 1905, одиннадцать, жарче
I Выборгский участок IV Отделения С-Петербургской столичной полиции, Тихвинская, 12

Не миновать при появлении начальства сыновнего трепета, близкого к обмороку. На лицах читается “рады служить”, спины гнутся в дугу, а на губах бродит улыбка обожания, придурковатая, но сладострастная. Начальство млеет, подчиненные мрут от счастья. В какое присутствие не зайди, везде случаются этакие сердечные моменты. И верится, что подобная благость будет произрастать в государстве российском вечно.

Появление самого помощника начальника сыскной полиции г-на Ванзарова, да в сопровождении самого г-на Лебедева, не говоря уже о самом г-не Джуранском, привело участок к торжественному молчанию в одну шеренгу. Даже пристав Шелкинг нервно теребил отворот мундира.

Мило улыбнувшись и крепко потискав ладонь подполковника, Родион Георгиевич поинтересовался происшедшим. Пристав забегал глазами и, тревожно икнув, предложил осмотреть находку.

Гостей подвели к лавке, на которой водружался массивный предмет, скрытый грязной рогожкой. Отведя взгляд, и, кажется, набираясь сил, Шелкинг сдернул покрывало.

Всеобщему обозрению предстал сундук мореного и лакированного дуба, по виду старинный, в согбенных фигурках католических святых на всех бортах и распятием на центральной панели. Крышку не круглую, как полагается, а остроугольную, венчал заборчик шпилей, словно снятых с костела. Вещь казалась искусной.

- Внутри… – процедил сквозь зубы Ксаверий Игнатьевич, словно боясь разбудить кого-то.

Крышка поддалась легко, открыв источник странного запаха, ощутимо витавшего в участке.

Родион Георгиевич зажмурился лишь на миг. Ну, подумаешь, коллежский советник моргнул. Эко, дело! Видел он подобное, видел. В иллюстрации учебника криминалистики Гофмана. В общем, ничего особенного. Однако, растерянность пристава простил.

- Славная чурочка! – пропел Лебедев. А Джуранский лишь передернул тонкими усиками.

В сундуке, без сомнения, покоилось тело. Вернее не тело, а торс. Вместо головы торчал обрубок шеи с рваными, как обгрызенными, краями. От ног остались шматы до коленей, да и то разодранные в клочья. А вместо рук – кровавые культяпки до подмышек. Найти в диком лесу, да в голодную зиму такое – не диковинка: шел путник, сбился с дороги, волки и задрали. Но в столице империи наткнуться на кусок мяса человеческого – происшествие несусветное. Не было таких дел у столичной полиции.

- Аполлон Григорьевич, может, займетесь? – сдержанно попросил Ванзаров.

В приятном нетерпении криминалист растер ладошки:

- С превеликим удовольствием, да! Коллеги, где у вас уютный морг?

Шелкинг потащился было за сундуком, но Родион Георгиевич указал следовать за ним.

Кабинет пристава содержался в единой моде участка, то есть походил на пыльный чулан. Бумаги и дела хранились кипами в образцовом беспорядке, куда их кинули и благополучно позабыли.

Расчистив местечко, Ванзаров приступил к расспросам. И пяти минут не потребовалось, чтобы представить событие в общих чертах. Для выяснений деталей требовался главный свидетель, каковой и был доставлен под конвоем. Шелкинг счел за лучшее удержать Пряникова под замком. Мало ли что.

Замученный извозчик от души проклял злую минуту, когда повернул в участок. Завидя солидного господина с бархатными усами и цепким взглядом, так и буравившим нутро, а более смахивавшего на среднего мишку, Никифор решил, что дело худо, все грехи повесят на него. И не очень ошибался.

Означенный господин как раз прикидывал: способен “ванька” на такую дерзость: убить, а потом самому привезти в полицию тело, дескать, знать не знаю, ведать не ведаю. Прикинул и согласился: нет, жидковат мужичонка, взгляд затравленный, духу не хватит. Но для порядка погонял его. Никифор все больше утопал в междометиях и вздохах, так что понять о чем он лопочет, вскоре сделалось невозможно.

- Стало быть, сколько тебе обефали? – спросил Родион Георгиевич, притомленный потоком изувеченных слов.

- Да, вот…это тоисть… три… того… знача… рубли…ага – неподражаемо изрек Пряников и добавил – Синенькую, мля… тоисть.

- Могу ли знать, как выглядел пассажир?

- Так… мля…тоисть, и глядел.

- Ну, сколько ему лет, может помнифь какие приметы?

- На вид не старше тридцати лет, плотного телосложения, хорошая осанка, лицо чистое, прямоугольной формы, нос прямой, короткий, глаза карие, скулы широкие, росту два аршина и вершок, из благородных, костюм дорогой, шейный платок с брильянтом, на пальцах перстень-печатка с гербом, мля.

- Да-а-а? – удивленно протянул Ванзаров. Великий немой вдруг заговорил, да так, складно, как не всякому филеру под силу. – А ну-ка, повтори?

- Чего… эта… тоисть?

- Как выглядел пассажир… приметы.

Никифор вновь изрек ту же тираду, не моргнув глазом. И откуда взялись слова? Что забавно: как явились, так и пропали:

- Вашродь… эта…пусть…лошадь не поена… мля…маешь, ведь… стало быть… а?

- Опознать пассажира сможефь?

- Че? А… Эта… Да, мля… Денежку отдась… Такой вот…. Стало быть… Убыток. Пусть, вашродь – заканючил мужик.

Что делать с извозчиком, представлялось не ясным. Но тут помогли нежданные события. Во-первых, вернулись городовые, посланные опросить дворников домов, расположенных вокруг места посадки загадочного пассажира. В один голос они доложили: свидетелей, откуда взялся сундук, нет. Да и понятно: место, как на грех, глухое, лишних глаз не сыщешь: кругом пустыри, сады да берег.

А затем вбежал дежурный чиновник Амбросимов с непременной просьбой от господина Лебедева спуститься в морг, и не медля.

Родион Георгиевич распорядился не отпускать Никифора, но развлечь, к примеру, чаем. А лучше вызвать полицейского художника и нарисовать со слов портрет.

Пристав расстарался, как умел. Пряникову скрутили руки веревкой, швырнули на пол, и рядом для полного удовольствия поставили городового с трехлинейкой и примкнутым штыком. А вдобавок наградили часового веским приказом: чтоб узник не убег, бдеть, так, как о спасении души.

Августа 6 дня, года 1905, полдень, до +25С
Приемный кабинет в Зимнем дворце, Дворцовая набережная, 32

В нашей богоспасаемой империи чиновника по двери видно. Чем более печется он о государстве, тем массивней створки. Чтоб проситель, уткнувшись в предел, понял: ты прах и тлен. А может, двери нарочно скрывают радетеля, чтобы не вырвался и не наломал дров.

Мудрые царедворцы блюдут иную моду. К примеру, вот дверь в дворцовом крыле, где канцелярия. Не вызывает она почтительного испуга. Напротив бела, чиста да скромна. Но обитает за ней тот, кто мановением пальца может решить судьбу любого.

Посему полковник Ягужинский обязан был испытывать хоть какой-то, но трепет. Все-таки начальник отряда охраны двора Его Императорского Величества собирался преподнести барону Фредериксу известия не самые приятные. Можно сказать: “удручающие известия”. Любой офицер на его месте испытал бы страх. Однако, Иван Алексеевич, напротив, прибывал в приподнятом состоянии духа, каковое принужден был скрывать.

Пред белой дверью полковник оглядел коридор и тихонько оттопал пару тактов джиги, что уж было совсем необъяснимо. Затем, напустив строгий вид, офицер с огненно рыжий шевелюрой, которой позавидовал бы любой ирландец, и мундиром жандарма, которому не завидовал никто, решительно распахнул дверь.

Секретарь буркнул “вас ожидают”. Ягужинский прошел, не глядя на очередь из томившихся генералов и статских.

Кабинет министра Императорского Двора только непосвященного мог поразить роскошью. Челядь Зимнего сочла его бедноватым. Ну, уж кому что нравиться, ей Богу!

За массивным столом удобно расположился сам генерал от кавалерии. Владимир Борисович достиг власти, какая ощущалась даже мельчайшим движением бровей. Роскошный придворный мундир он мог вовсе не надевать.

Ягужинский втянул округлый животик, скроил совсем уж траурное лицо, и доложил, что стряслась большая беда.

Владимир Борисович настолько привык к неприятностям разного калибра, что отнесся к сообщению спокойно, если не сказать равнодушно. О большой беде он узнал бы первым.

Полковник вручил лист с видимыми следами почтовых сгибов и вернулся на “докладной пятачок”.

Невнимательно барон читал лишь первых две строчки. На третьей надел пенсне, на четвертой невольно поменял позу, а когда дочитал, ему потребовалось все самообладание. И оно не подвело. Ровным голосом министр Двора спросил:

- Опять?

Сегодня утром дежурный адъютант разбирал почту и нашел письмо без штемпеля и обратного адреса. Исполняя инструкцию, адъютант вызвал офицера охраны. Тот вскрыл конверт. В нем оказалось послание на лист пищей бумаги. Офицер прочел и развеселился, сочтя письмо шуткой. По счастливой случайности, Ягужинский оказался рядом, проявил бдительность и перехватил письмо.

- Обоих, сегодня же в Маньчжурию, на передовую. И чтобы оттуда не вернулись. Не затруднит? – учтиво попросил барон.

Полковник приказ принял.

- Кто еще видел?

- По счастью, никто.

- Считаете это счастьем?

- Никак нет…

- Извольте помолчать – ласково попросил Фредерикс. По совести, он давно недолюбливал ретивого служаку. Потому, что рыжий при дворе – моветон. К тому же жандармский выскочка прислуживал домашним фотографом государя, соперничая за внимание. И вообще пролез в дворцовую охрану, подставив грудь под пулю. В общем, аристократическая кровь брезговала мещанином. А вот теперь малоприятный господинчик свернет себе шею.

- Это можно считать… – барон разгладил листок, – подлинной угрозой?

- Боюсь, что да.

- Поздно бояться, полковник. Вам доверили строжайшую государственную тайну, от вас требовалось только одно: охранить ее. И что же? Провалили поручение. За такое и погон можно не сносить, не так ли?

- Виноват, ваше высокопревосходительство…

- Что намерены делать?

- Надо привлечь все силы, жандармский корпус и…

- Хватит, Иван Алексеевич, дурочка валять. Проворонили, а расхлебывать ему… – палец генерала вознесся в направлении Его парадного портрета.

- Никак нет…

- Полковник, да вы в своем уме?

- Прошу дозволения изложить план.

Фредерикс брезгливо поморщился, но уделил минуту, в которую Иван Алексеевич и уложился. План, в самом деле, казался разумным. Как не досадно было Владимиру Борисовичу выпускать прохвоста из когтей, но опасность слишком велика. А тут явился лучик надежды.

- Кого намерены привлечь? – спросил министр особо холодным тоном, чтобы не возникло иллюзии о снисхождении: кара лишь откладывается.

- Коллежского советника Ванзарова.

- Кажется, из сыскной полиции?

- Так точно, помощник начальника сыскной полиции Филиппова. Хороший специалист, не замечен в интригах, честолюбив, но без связей, продвигается по службе благодаря личным качествам.

- Похвально – с легкой иронией произнес барон. – Справится?

- У него нет незакрытых дел…

- Действуйте. У вас трое суток – и генерал обратился к бумагам, что означало “прием окончен”.

Вернувшись в гулкий коридор дворца, полковник Ягужинский огляделся и лихо оттопал пару тактов бравурного марша. Поведение, однако, удивительное.

Августа 6-го дня, года 1905, в тот же час, жарко
I Выборгский участок IV Отделения С-Петербургской столичной полиции, Тихвинская, 12

К удивлению, пахло пристойно. Тайна благовония открылась просто: Лебедев раскурил свои ядовитые сигарки и одна вонь пожрала другую. Сам Аполлон Григорьевич, скрестив руки, мурлыкал мотивчик, с гордостью разглядывая шов вскрытия, рассекавший тело. Иных причин для веселья не наблюдалось.

Место предварительного хранения жертв, по большей части пьянок и народного разгула, отличалось откровенной убогостью. Пол зиял цементными дырами более, чем кафельными шашечками, углы поросли плесенью, а вместо положенного анатомического стола с мраморной крышкой, торчал верстак.

Ванзаров приблизился:

- Могу ли знать, что за срочность?

- Как вам “чурка”? – Лебедев выпустил ствол дыма. – Шедевр, да!

- К делу, профу вас.

- К телу, так к телу, да… – сигарка была безжалостно затушена. – Мужчина не старше двадцати лет, хорошего сложения, прекрасно развит физически. Видимо, занимался танцами или балетом, судя по остаткам икроножных мышц. Кожа чистая, холеная, содержалась в гигиене. Явно не из рабочих или крестьян. Смерть наступила не меньше тридцати часов назад, то есть в ночь с четверга на пятницу, от полуночи до двух часов. Незадолго перед кончиной выпил вина, обильно поужинал. Тело положили в сундук после наступления трупного окоченения. Второстепенные детали смерти установить невозможно по причине отсутствия рук, ног, пальцев, ногтей, волос и головы.

- А первостепенные и так видны – разглядывая обрубки, Родион Георгиевич засунул руки в карманы сюртука. – Так зачем я вам понадобился?

- Не спешите, коллега. Как полагаете, ему отсекли голову?

- Ну, уж не хирургическим ланцетом…

Лебедев хмыкнул:

- Еще варианты? Шашка? Топор?

- Аполлон Григорьевич!

- Ладно-ладно. Так вот, голову и все остальное не отрубили…

- Да, что вы! Неужели откусили?!

- Оторвали.

- Простите?

- Говорю, с корнем вырвали! – как глухому, крикнул Лебедев.

- Так его четвертовали? Рвали на дыбе?

- Исключено. Кожа имела бы совсем иной характер повреждений. Можно бы свалить на зубы крупного зверя, типа льва или тигра, но вот следы термических ожогов мешают.

- Тогда что же?

- Пока рано делать выводы. В любом случае, не расчленение стало причиной смерти.

- Уверены?

- Как в себе. Смерть наступила в результате того, что голосовая щель и гортань забились вот этим… – Аполлон Григорьевич предъявил лабораторное стеклышко, с капелькой желтоватого вещества. От комочка шел резкий мускусный запах.

Настроив остроту походного микроскопчика, Лебедев пригласил взглянуть.

В увеличительном стекле виднелись зернышки с хвостиками.

- Позвольте, так ведь это …- запнулся коллежский советник.

- Сперма, да – подтвердил криминалист.

Родион Георгиевич все же переспросил. Но эксперт привел неоспоримое доказательство: в дыхательных путях обнаружены сгустки семени.

- Как возможна такая смерть? – все же спросил Ванзаров.

- Как от любого чужеродного предмета в горле: задохнулся. Видимо, его держали за руки и за ноги, но в отсутствии конечностей это подтвердить невозможно. Скорее всего, юноша был оглушен и уже в бессознательном состоянии над ним надругались. Но в отсутствии головы можно лишь предполагать. Обязан заметить: в прямой кишке семени нет вовсе…

Статья 955 Уголовного Уложения о наказаниях в разъяснениях Сената от 1869 года, трактует мужеложство, как половой акт в задний проход и ничего более, схлопотать можно от силы два года каторги. На деле от этой статьи пострадал лишь единственный “шалун”, некто господин Микиртумов. Ни один суд даже не станет рассматривать дело, где жертву удушили спермой: нет такой статьи в российских уложениях, не говоря уж об этической тонкости. Значит, по протоколу юноша должен погибнуть от “отрыва” головы. Но если пользовали его одни, а “разрывали” труп другие – опытный судебный следователь и браться за дело не станет: адвокаты докажут, что убийства не было как такового…Что сказать? Выглядит это театральной постановкой с дешевыми эффектами. Только увертюры Вагнера не хватает…

- Уж поверьте мне, как мужчине, такой подвиг требует исключительных свойств организма, долгого воздержания или нескольких участников! – Лебедев многозначительно подмигнул.

- Зачем же руки да ноги отрывать?

Криминалист только пожал плечами:

- Может, так “чурку” проще засунуть в сундук…Это уж ваше дело…А у меня осталась лишь маленькая деталь…

- Ефе сюрприз?!

- Ну, честное слово, мелочь – Лебедев выставил указательный палец. – Видите у “чурки”… простите – у трупа, два пятнышка там, где была подмышка?

- Похоже на укус…

- Нечто вроде. Но для змеи крупноват… Скорее вампир! – Аполлон Григорьевич хитро подмигнул.- Правда, я, как ученый, отвергаю их существование.

Родион Георгиевич уже собрался весомо ответить, но тут в дверь заглянул вездесущий Амбросимов и сообщил, что телефонируют из Третьего Казанского участка. Новость казалась столь любопытной, что Ванзаров стремительно выскочил из бодрящего холодка.

Августа 6-го дня, года 1905, часом ранее, +22С
Дача по Финляндской железной дороге

- Экая погодка! Чудо как хороша! Только нашего столичного брата, замученного стужами, трогает такая коллизия. Стоит небосводу дать лазури и кажется, жизнь прекрасна, а Русь – райский уголок! Ну, за погоду! – торжественно провозгласил Николай Карлович Берс и осушил бокал.

В это утро, плавно перетекшее в день, красное вино галлов шло под русские соления, теснившиеся в изобилии на столе. Берс позволил глоток, затем еще один и вскоре не заметил, как бутылка, привезенная из сердца Прованса, удивительно брусничного аромата, опустела наполовину. Что делать, за такую погоду не грех и пострадать!

В дачный сад стремительно вошла молоденькая девушка, поддерживая скромное платье с высоким воротничком. Представляла она тот тип “новых” женщин, что борются за свои права, стремятся к образованию и вообще, лезут, куда не следует. До суфражистки не дотягивала, но волевое лицо и строгий взгляд из-под тонких бровей, прикрытых ободком круглых очечков, говорил о многом. Барышня плюхнулась в плетеное кресло, отчего ножки провалились в землю на дюйм.

Николай Карлович честно предложил бокал. К тайной его радости гостья отказалась по причине жары. Зато ухватила щепоть соленой капусты с клюквой, смачно хрустнула и попросила:

- Одолжите мне какой-нибудь новый уголовный роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

- Как это?

- То есть такой роман, где бы герой не травил невинных жертв, и где бы не было разрубленных трупов. Ну, в манере Дойля, что ли.

- Таких романов нынче нет. Не хочешь ли разве русский?

- А разве есть русские уголовные романы?

Берс протянул книжицу в пол-листа в бумажной обложке:

- Вот занятная история…

Заглавие обещало: “Божественный яд”.

- Ну, как можно читать подобную дрянь! – заявило неблагодарное существо, отправив роман в траву.

Николай Карлович погрозил пальцем, самолично спас произведение от муравьев, и заботливо отерев локтем:

- Поверь, это занятная история. Пора, Антонина, браться за настоящую литературу, хватит мусолить несчастного графа Толстого и Достоевского помешанного. Габорио с Леру – вот настоящая словесность!

Заметим, что книгопродавцам столицы господин Берс был известен как законченный поклонник уголовных приключений. Его появление в лавке встречалось, разве что не криками “ура!”. Каждый проходимец прилавка знал: Николай Карлович уйдет с порядочной стопкой такой макулатуры, какой и приказчики брезгуют. Главное, чтоб обложка обещала раскрытие тайн необыкновенных преступлений. Не человек, а праздник для торговцев!

Антонина нехотя открыла книгу, не забыв отправить в рот маринованный помидорчик, и стремительно проглядела с десяток страниц. Видимо, девушка обладала полезным даром скорочтения.

Романчик захватил. С каждой главой история представлялась все невероятней. Действие происходит в январе сего года. Некий профессор Серебряков открывает средство, которое позволяет совершать невероятные поступки. Пикантность ситуации в том, что микстура считалась божественным напитком у древних ариев и была посвящена лунному богу Соме. Но открытие стало управлять создателем, а дьявол вновь обманул доктора Фауста.

Заканчивая бутылочку, дядя с удовольствием наблюдал на лице девицы напряженный интерес: страницы так и летали.

Ах, да. Литературным героем, распутавшим злокозненные ловушки, явился коллежский советник, по уверению автора, чиновник особых поручений, некто Ванзаров.

Книга кончилась.

- Кто такой Чижъ? – поинтересовалась Антонина, подхватив соленый груздь.

Ответить Берс не смог. Ранее о таком авторе он не слыхивал, впрочем, как и о издательстве “Арибалл”, выпустившим роман.

- Но позвольте, как подобное пропустила цензура?

- Сам удивляюсь – вздохнул Николай Карлович, разглядывая опустевшую бутыль. – Может Ванзаров знает…

- Так он – настоящий? – барышня даже вскочила. – Не может быть!

Хоть старина Берс отнекивался, но под напором молодости вынужден был признать: да, в сыскной полиции действительно служит однофамилиц героя.

- Потрясающе! – вскрикнуло юное создание. – Сыщик из романа настоящий! Срочно едем, познакомите меня с русским Шерлок Холмсом!

Мольбы, что это невозможно, и никак по чину не полагается, и вообще “он никуда не поедет”, пропали в шуме ветвей. Антонина кинулась за извозчиком. А Николай Карлович употребил ложку черной икры, пробормотал “будь, что будет”, перекрестился и влез в ношеный сюртук.

Августа 6-го дня, года 1905, первый час, все так же
III участок Казанской части II Отделения С-Петербургской столичной полиции, Офицерская улица, 28

Новенькая кожанка, блестя отменной выделкой, прикрывала элегантный жилет и сорочку тончайшего материала, такой еще поискать! Далее – ботинки наимоднейшие английские лайковые, да со штиблетами, от которых глаз не оторвешь. Венчал наряд кожаный шлем в широких очках для борьбы с ветром. Господин небрежно поигрывал перчатками с крагами, ценой в месячное жалование городового.

Что и говорить, участок притих, разглядывая сказочного гостя. А тот возвышался монументом над помощником пристава Галкиным. Вежливо согбенный чиновник казался ниже китайца. Быть может оттого, что господина источал таинственный аромат, нет, не парфюма, а чего-то неуловимого, что несет в жилах чистая кровь властительных предков. Что поделать, аристократ – не должность, а наследственная болезнь.

Сам же князь Одоленский изящно не замечал, какое он произвел смятение, а мило улыбался. Но предложение сеть, как и дежурный стул, твердо отклонил.

Вбежав в участок, Родион Георгиевич отметил: спортивная фигура, цветущий вид, брильянт в галстуке, одет наимоднейше – водителем мотора, на пальце перстень, держится в манере английского джентльмена, не женат.

- Профу профения, вафа светлость, что заставил ждать… – он изобразил вежливый поклон. – Коллежский советник Ванзаров к вафим услугам.

Князь окинул личность чиновника и вдруг протянул ладонь, как равному. У аристократа оказалось рукопожатие тренированного спортсмена. Впрочем, пройти отказался, дело на пару минут, и впредь просил обходиться без условностей, обращения “сэр” достаточно.

- Ваф мотор заставил окрестных жителей бросить все дела… сэр. Он поистине чудо! – изящно ввернул Родион Георгиевич.

Князь скромно заметил, что это первый в России “Де Дион-Бутон” двухместной модели. Он совершает пробные выезды, и уже устал от всеобщего любопытства.

- Так вот, милейший, Родион Георгиевич… – надо заметить, что голос князя простужено хрипел – У меня случился конфуз, представьте: украли сундук… Кхе-кхе… Мне право не ловко, но не будете ли столь любезны, его найти. Не будь он частью коллекции, поверьте, не стал беспокоить подобными пустяками.

И рта не успел раскрыть Ванзаров, как Одоленский подробно описал пропажу.

- Воры проникли прямо в дом… сэр? – наконец, вставил коллежский советник.

- В том то и дело…кхе-кхе…Такая глупость, даже смешно, унесли прямо от подъезда, представьте, какова прыть?

- Простите, отказываюсь понимать… сэр.

- Да, дело в том…кхе-кхе… Я собрался везти сундук на чистку в мебельную мастерскую, приказал вынести на порог, а когда вышел – сундука уже не было.

- Хотели доставить на моторе?

- Нет, мотор получил только сегодня. Пользовался выездом.

- А где же был кучер, сэр?

- Отлучился в конюшню, растяпа, так не вовремя.

- Хорофенько его спросили, сэр?

- Со всей строгостью.

- Могу ли знать, в котором часу произофла кража?

- Кажется около трех…кхе-кхе.

- Так это было вчера?

- Конечно!

- Сэр, отчего ждали целые сутки?

- Полагал, воры вернут украденное…

На удивленно поднятые усы чиновника полиции, князь разъяснил:

- Мой сундук невозможно продать старьевщику. Его вообще невозможно продать в Петербурге, ни одна антикварная лавка не возьмет, понимаете?

К старинным вещам вообще, а к кухарке жены особенно, Родион Георгиевич относился без всякой теплоты. А уж тем более – без любопытства. Заявление князя требовало немедленных пояснений.

- Эта вещь единственная в своем роде, во всяком случае, в России. Дело в том, что это не совсем сундук…- Одоленский замялся.

- Тогда, что же?

- Реликварий, или ковчежец: в таких хранились святые артефакты. Например, кусок креста, на котором был распят Спаситель. Ну, и тому подобное. Мой экземпляр датируется XIII веком, Франция, и по легенде в нем хранились мощи святого Франциска, того, что с птицами и зверями разговаривал. Все, кто имеет интерес к подобным предметам, прекрасно знают, кому принадлежит ковчежец.

Как мило! Выходит, не приди князь сам, первый же антиквар, вызванный для экспертизы, указал бы владельца.

Ванзаров нахмурился и сообщил исключительно официальным тоном:

- Думаю, мы сможем помочь, сэр.

- Очень надеюсь – Одоленский звонко шлепнул перчатками по ляжке – Если потребуются средства, располагайте мной…кхе-кхе… А когда возможен результат?

- Немедленно.

Действительно, поклажу внесли тотчас и поставили к роскошным ботинкам визитера. Было предложено осмотреть, но князь, победив растерянность, признал пропажу.

- Восхищен вашей сноровкой! – искренно проговорил он. – А еще говорят, в нашей полиции хороших специалистов нет. Вот же истинный талант! Чем вас отблагодарить?

Истинный талант еще и галантно поклонился:

- Только одним, князь. Могу ли знать, для чего похитили ковчежец?

Одоленский мимолетно удивился:

- А разве не задержали злоумышленников? Мне кажется, это очень глупые люди… Что ж, раз сундук найден, прикажите поставить в мой экипаж… То есть мотор… Кхе-кхе… Еще не привык к новинке.

Пришлось сплести историю про необходимость оформить дело, дескать, чиновник всей душой хотел бы услужить Его светлости, но теперь такие строгости, и вообще он лично привезет находку. Одоленский сделал вид, что поверил, и мило попрощался. А коллежский советник резво разгладил бархатные усы, что означало и высшую степень любопытства, и нервозность, и даже решимость действовать. Судя по обстоятельствам.

Поднявшись в Управление сыска, он вызвал Джуранского, томившегося без дела, и дал срочные поручения: с утра установить за особняком Одоленского филерское наблюдение, постоянно. Это, во-первых. А еще проверить списки пропавших за последние три дня людей: нет ли подходящих под возраст и описание “чурки”, тьфу, то есть обнаруженного тела.

Ротмистр не успел покинуть кабинет, а в дверь заглянул Мищук:

- Там извозчик просится. Пускать?

Ванзаров освободил Пряникова от охраны с винтовкой, за что был им доставлен на Офицерскую вихрем. Видимо, осмелевший мужик примется теперь канючить деньгу. Ладно, может еще что вспомнит.

Никифор вошел бочком, поглядывая назад.

- Тебе чего? – строго спросил Родион Георгиевич.

- Так… эта…вон…да, значица… он эта…

- Кто?

- Барин.

- Какой барин, любезный?

- Самый тот, мля, так, то… важный… лошади, ох, мля, его…а, синю сжадил…

- Это, который сундук вез?!

- Ага, он, мля.

- Не обознался?

- Не… эта…отпусти, вашродь…лошадь, мля…. не поена…

Родион Георгиевич резво подлетел к двери, развернул Никифора и толчком выставил прочь.

Августа 6-го дня, года 1905, пол часа ранее, припекает изрядно
Рядом с Финским пригородным вокзалом

Столица жужжала развороченным ульем. Тут и там собирались стайки граждан, озабоченных судьбой отечества вообще, и желанием размять глотку особенно. Кружки рождались около каждого несчастного, имевшего неосторожность купить свежую газету, а тем более развернувшего ее прилюдно. Откуда не возьмись, слетались эксперты, знавшие Высочайший указ на зубок, и требовавшие дискуссии.

Признаться, исторический момент общество приняло с обидным для властей небрежением. Вместо выражений восторга и всяческих похвал мудрому правлению, слышались крики “позор” и “обман” и даже страшно представить: “конституция” и “парламент”. Ну, что будешь делать, все мало российскому обывателю: дали ему палец, так норовит всю руку оттяпать. Полиции приказано было бдеть, но без рукоприкладства.

Старший городовой Иван Трифонов как раз заступил на дневной пост, обходя вверенную привокзальную площадь с твердым намерением не допустить беспорядков, каковых пока не наблюдалось вовсе. Кипение политической жизни в заневском уголке Петербурга было наитишайшим. Одни господа отправлялись на дачи, другие – приезжали дневными поездами. Забытые коробки и помятые свертки – вот главные заботы местной публики.

Трифонов сделал неторопливый кружок, прогнал с глаз долой попрошайку, помог пожилой даме погрузить баул на извозчика, указал, как пройти на Новгородскую, и даже погрозил фабричному, сумевшему в такую жару набраться по самое горлышко.

- Здравия желаем, Иван Тимофеевич – раздался голос откуда-то сверху, словно с небес.

Трифонов поднял ладонь козырьком и разглядел на козлах силуэт знакомого извозчика в нимбе солнечного света:

- Здорово, Растягаев, тебе чего?

- Прощения, значит, просим, не видали сегодня, Никишку Пряникова?

Городовой значительно, где-то даже грозно, кряхнул и спросил строго:

- Тебе зачем?

- Так, он подлец, целковый у меня занял, уж неделю не отдает, так не видали?

- В участке он, так-то вот – сообщил Трифонов со значением.

Извозчик Растягаев аж ахнул:

- Да за что же, Никишка и мухи не обидит?

- За то, что клад нашел – и городовой весомо усмехнулся.

Возница тут же насторожился:

- Какой клад?

- А такой, что ему господин пассажир в сундуке оставил.

- Вашьбродь, а сундук случаем не весь резной, прямо мореного дуба и уголки медью обшиты? – тревожно спросил Растягаев.

- Положим, что так. Ну, а ты, Герасим, откуда знаешь, а?

- А что, велик клад?

- Да уж так велик, что не унести – пошутил Трифонов.

- О, какая досада! – вскричал извозчик нецензурным слогом, ошпарил лошадь кнутом и рванулся прочь со всех колес. Городового окатило пылью и прочихал он до самых печенок.

Августа 6-го дня, года 1905, ближе к половине второго, даже жарче
Прямо на углу Офицерской улицы и Львиного переулка

До печенок, ведь, проберет ротмистр, требуя дежурную пролетку. Станет бегать в поисках штатного кучера, примется лично выводить лошадь из конюшен, донимая конюхов указаниями, и вот, не пройдет четверти часа, как взмыленный Джуранский, исчерпав командный запал, доставит коляску. Можно было заняться бумагами в кабинете, но Родион Георгиевич выскочил из управления. Впереди, подгоняемый тычками, плелся Пряников, лопоча неизъяснимую белиберду.

Улица обдала пеклом, тело молило о нисхождении и капле прохлады, но хозяин его упрямо балансировал каблуками на краю приступка, нетерпеливо поглядывая на угол, откуда ожидалось чудесное явление транспорта.

Позади кто-то вежливо кашлянул. Ванзаров обернулся.

Ему поклонился невысокий господин в пристойно недорогом костюме, с начинающейся залысиной, несколько островатым носом, глубоко посаженными глазами и того неопределимого возраста, какой у мужчины начинается лет в тридцать, а заканчивается с внуками. Господин казался смутно знаком. Видимо, обладал счастливой внешностью, на какую, сколь не смотри – все равно не запомнишь.

Рядом держалась строгая барышня в круглых очечках. Скромная прическа, изящная шляпка. Красавицей не назвать, но далеко не дурнушка. Несколько тяжеловатый овал лица, но глаза живые, умные. Видать, девица бойкая и начитанная. Хотя фигурка могла бы быть и получше.

Незнакомец отступил полшага, и неуверенным тоном спросил:

- Прошу прощения, Родион Георгиевич?

Ну, конечно! Раз или два они мельком виделись в Министерстве Внутренних дел. Кажется, служит в Департаменте Полиции чиновником канцелярии. А вот фамилию припомнить решительно невозможно.

- Берс, Николай Карлович, коллежский асессор! – подсказал прохожий и сразу представил спутницу родной племянницей.

Вежливость требовала спросить: чем коллежский советник, страдающий от пота, может быть полезен.

- Мне право не ловко, видите ли, дело в том ….- витиевато начал Николай Карлович. Но политес был прерван без всякого почтения.

- Так вы Ванзаров? – резво встряла Антонина.

Родион Георгиевич кивнул.

- Тот самый?!

Родион Георгиевич не знал иных.

- Ну, из книжки! Это же вы?

Пришлось уточнить:

- В чем дело, Антонина Ильинична?

- Ведь это с вас списан литературный Ванзаров в “Божественном яде”?! А это, правда, что сома обладает такой силой? А, правда, что…

- Откуда знаете про сому? – оборвал восторги материальный Ванзаров.

- Так в “Божественном яде” все описано! И про сому, и то, как вы расследовали дело, и о профессоре Серебрякове, и о Валевской, и о Лебедеве с Курочкиным и Джуранском!

Берс робко следил за выражением лица вышестоящего чиновника. Но тот лишь просил рассказать подробнее, откуда такие поразительные сведения. Источник знаний явился из дамской сумочки помятой книжонкой в бумажном переплете, какими торгуют на лотках по 30 копеек. Тут же последовало признание, что роман предоставил дядя.

- Могу ли знать, как он попал к вам? – сохранил дружелюбие Родион Георгиевич.

Берс застенчиво потупил глаза:

- Принес из департамента…

- Кто подрабатывает книжной торговлей, неужто сам директор Гарин?

- На столе моем довольно часто лежат новые романы, ну, по пути забежишь в лавку, бывает… Так вот, третьего дня принес домой стопку, а в ней обнаружил том, который не покупал, помню, наверняка.

Забавная история. Однако, романтические восторги пришлось пресечь на корню, заверив, что помощник начальника сыскной полиции не имеет никакого отношения к выдуманному Ванзарову, и все это лишь случайное совпадение. Художественный вымысел. Не более.

- Позволите просить об одолжении? – осведомился прототип литературного сыщика.

- Для вас – что угодно! – излишне горячо заявила Антонина Ильинична.

- Подарите мне романчик.

- С удовольствием! – она протянула, но сразу отдернула руку. – Только, с одним условием.

- Это, каким же?

- Разрешите присутствовать на вашем расследовании. Вы сейчас какое преступление будете раскрывать? Можно я буду вашей ассистенткой?

- Антонина… – растерянно произнес Николай Карлович.

Но Ванзаров одобрительно кивнул:

- Что ж, сударыня, желаете стать сыфиком? Прекрасно! Завтра жду в девять утра в морге Выборгского участка.

- З-зачем? – выдавила Антонина

- Будем осматривать свежий труп. Интересное дело, головы нет, тело разрублено на куски.

Книжка немедленно легла в руку Ванзарова и отправилась в карман к утренней записке.

Очень кстати из-за угла выпорхнула дребезжащая пролетка с полицейским на козлах и Джуранским на подножке. Ротмистр был мрачен и собран. Как перед боем. Не слушая извинений и расшаркиваний, Родион Георгиевич решительно затолкал Никифора, бормотавшего околесицу, и приказал трогать.

Августа 6-го дня, года 1905, после полудня, очень жарко
I Выборгский участок IV Отделения С-Петербургской столичной полиции, Тихвинская, 12

Заехать извозчику по уху – вот, что хотел сгоряча усочинить подполковник Шелкинг. Затем, взяв себя в руки, он склонился к заточению в “сибирку”, но гуманизм все-таки победил. Пристав изволил дослушать разгоряченного Растягаева.

Мужик нес несусветную ахинею: требовал разделить какой-то клад по-христиански, или хоть выдать сто рублей ассигнациями, а коли и это не возможно, то пусть подлец Пряников вернет долг, раз честным людям на этом свете такая невезуха.

Только тут до сознания Ксаверия Игнатьевича стало доходить, что извозчик вовсе не пьян и не свихнулся, а видимо откуда-то узнал про утренний сундук. Пристав немедленно предложил стакан воды и быстро выяснил причину осведомленности.

Но тут возникла другая путаница. Растягаев уверял, что, действительно, раным-рано вез этот злосчастный ящик. Герасим запомнил необычную поклажу и верно описал ее. Вот что касается пассажира… тут выходила какая-то странность.

Только в одном можно было не сомневаться: Растягаев возил сундук до Пряникова. И даже до того места, где пассажира подобрал Никифор. И время сходилось. Но одна маленькая закавыка все равно никуда не делась. А стояла твердым вопросительным знаком. Пристав быстро понял: сломить ее силенок не хватит. Прикинул, что да как, и намекнул: дескать, Растягаев может рассчитывать на часть клада, если поспеет вовремя. Окрыленный Герасим помчался с родимой Выборгской стороны в самый центр столицы.

Августа 6-го дня, года 1905, около двух часов, жарче
Особняк князя Одоленского в Коломенской части С-Петербурга

Хоть и не в центре столицы располагался дом, но поражал тонким умением не выпячивать богатство. Старые деньги, доставшиеся от прапрадедов, воспитывают нужный вкус. Следят, чтобы золота на новых обоях и мебели было в меру и даже чуть меньше. При этом современный стиль должен быть заметен, но не слишком, как бы с иронией над самим собой. Чтобы ни один придирчивый критик не смог упрекнуть хозяина в нежелании следовать моде, но при этом не укорил излишним поклонением ей. Золотая середина была выдержана исключительно, в каждой завитушке. Подобный подход Родион Георгиевич уважал.

Изысканный интерьер не поразил Джуранского. Все потому, что ротмистр был оставлен внизу беречь Никифора до поры, а заодно и аккуратно расспросить прислугу.

Проведя по мраморной лестнице на второй этаж, слуга отворил дверь и сдержанно поклонился Ванзарову, как истинный джентльмен.

С первого взгляда кабинет ослепил невообразимым сборищем вещей и вещиц. Не всякая антикварная лавка могла тягаться с таким разнообразием фигурок, статуэток, вазочек, тарелок, безделушек и вовсе необъяснимой ерунды. Безумная жадность коллекционера, понукаемая неограниченными возможностями, превратила комнату аристократа в чулан старьевщика. Среди пестрого разнообразия особо выделялась коллекция музыкальных инструментов. По стенам в намеренном беспорядке развесился целый оркестр флейт, рожков, труб, забавных барабанов, и даже виолончель. Несколько струнных, считая потертую скрипку, хранились под стеклом особого шкафчика. Вещи несли пыль веков, как старая кокотка пудру.

Одоленский поднялся в дружелюбном расположении духа:

- Как мило, э-э-э… Родион Германович, что привезли ковчежец сами и так быстро! Право, не стоило так утруждаться.

Павел Александрович был бодр, но голос его по-прежнему хрипел болезненно.

Ответ прозвучал в духе светских комплиментов, которым и грубые полицейские не чужды, засим последовала просьба уделить несколько минут.

Князь предложил садиться в кресла.

- Играете на всех этих инструментах… сэр? – благоговея, как мог, спросил Ванзаров, но подлый скрип кожаной обивки испортил светскость.

- Даже не смею прикасаться. Это ведь коллекция скромная. Хотя некоторые считают ее лучшей в столице… Вот обратите внимание: Гварнери… – указал князь на скрипку с поблекшим лаком.

Да, есть же счастливцы, способные оценить по достоинству старую рухлядь. Ванзаров довесил нужный комплемент, а потом непринужденно спросил:

- Могу ли знать, что делали сегодня утром?

Одоленский дернул кончиком брови:

- Сказали… утром?

- Именно так, часиков с фести до восьми, сэр.

- Какое это имеет отношение к вчерашней краже?

- Возможно, самое прямое.

- Извольте…- князь излучал спокойствие, кажется, вполне естественное. – В восемь утра я завтракаю. Потом манеж, до десяти часов.

- А до восьми… сэр?

- Любезный Родион Гаврилович, не кажется, ли вам, что вопрос неуместен? – в голосе князя появилась напряженная нотка.

- И все же?

- Так и быть, открою эту тайну… Готовы? Итак, признаюсь… я спал.

Одоленский улыбнулся, Родион Георгиевич ответил тем же.

- А вафа супруга…

- Штат прислуги прекрасно справляется по дому…

Дверь резво приоткрылась, шагнул какой-то господин, но, заметив постороннего, юркнул обратно. Лицо обнаружилось мельком, но приметная деталь была ухвачена. К тому же, в руках стремительного гостя хранилась объемная папка.

Князь решительно поднялся, показывая, что аудиенция закончена:

- Если вас интересует, кто видел меня утром, ответ прост: весь дом. Хотя, право, не понимаю, зачем это. Прошу простить, важные дела…

Обрушив все запас извинений, Ванзаров вытянул из князя, уже откровенно раздраженного, позволение подняться еще одному гостю. Не более чем на миг.

А вот Никифор в пекло не спешил. Упирающегося извозчика Джуранский втянул за локоть, как упрямую лошадь в стойло.

Родион Георгиевич принял свидетеля и спросил:

- Вафа светлость, приходилось вам видеть этого человека?

Князь осмотрел и так и эдак:

- Не имею привычки запоминать извозчиков. К тому же беру их редко, у меня своей выезд. Этого вижу впервые.

Ванзаров обратился к Никифору:

- Знаком ли тебе этот господин? Отвечай, не бойся.

- Это он вез сундук – без запинки произнес Пряников, и добавил: – Эта… то исть… синю, бы…мля… три рубчика… ага… лошадь упрела…

Ванзаров быстро задвинул говоруна:

- Этот человек дал показания, что сегодня утром около половины восьмого вы взяли его, чтобы отвезти ковчежец от Арсенальной улицы до Финского вокзала. Потом спрыгнули на ходу и исчезли. Показания сняты приставом Выборгского участка. Желаете сообфить, что хранилось в ковчежце?

Одоленский вдруг рассмеялся и, подойдя к Родиону Георгиевичу, дружелюбно взял за локоть:

- Признайтесь, это шутка?

Теперь уже Ванзаров придержал князя и тихо сообщил:

- В ковчежце перевозилось тело несчастной жертвы. Извозчик вас опознал. Могу ли ожидать чистосердечное признание?

- Это полнейший бред – так же тихо ответил Павел Александрович.

- Отчего же?

- От того господин… кхе-кхе… Базаров, что, вы ошибаетесь.

- Неужели?

- Повторяю: десять человек в этом доме под присягой подтвердят: я вернулся сегодня ночью около часу, лег спать, никуда не выходил и встал ровно в восемь. Выехал из дома без четверти девять, а с половины десятого занимался в манеже на моей лошади по кличке “Кролик”.

- Почему так точно помните время?

- Элементарно, Базаров, это – мой ежедневный график. Я не женат и люблю порядок.

Можно было поклясться чем угодно: аристократ не врет. Родион Георгиевич заметил, что Джуранский готовится производить арест, медленно ведя руку к скрытой кобуре. Пришлось сдержать пыл помощника, грозным движением усов, а князю улыбнутся самым приятным образом:

- Вынужден официально заявить: вам воспрефено покидать столицу вплоть до разъяснения всех обстоятельств дела, Надеюсь, обойдемся без сюрпризов, сэр…

Августа 6-го дня, года 1905, ранее трех, все так же
III участок Казанской части II Отделения С-Петербургской столичной полиции, Офицерская улица, 28

Сюрприз ожидал в дежурной части. Торчала нестриженная бороденка, лохматилась русая шевелюра, и сверкал хитрый вологодский глаз. Таких мужичков обожают восторженные барышни, величая их “солью земли Русской”. И не знают, что стоит отвернуться, как “соль” ножичком пырнет… Эту породу Родион Георгиевич изучил досконально.

Молодцом держался Герасим Растягаев, твердо стоял на том, что: “пусть Никишка кладом делиться, или хоть вернет два рубля за мороку”.

Теоретически такие подарки возможны. Не все же рыть носом землю, иногда случается легкий розыск. Но уж больно лихо вышло: сам собой без всяких усилий появляется не просто свидетель, а прямо-таки золото. Правда “драгоценность” сомнительной пробы.

- Постой, братец, не пойму я тебя что-то, расскажи-ка, ефе разок: куда ездил? – народный стиль у Ванзарова выходил чисто. Это подтверждали многие арестованные мазурики.

- Значица, так… – Растягаев солидно прочистил горло. – Принял сундук с пассажиркой у Финского вокзала где-то до семи. Сначала поехали на Малую Конюшенную, постояли и отправились к углу Арсенальной и Полюстровской набережной. Там и высадил. Я чего сундук-то приметил, уж больно тяжел и чудного вида. Да и поездка веселая, туды-сюды. Правда, заплатила хорошо, не обидела.

- Кто, говорифь, заплатил? – сыграл удивление Родион Георгиевич.

- Да, барыня, пассажирка, то есть.

- Ты ж говорил, барина вез?

- Да что вы, господин хороший! Как есть, барыня была… Я извиняюсь, а как насчет клада будет?

Ванзаров кивнул на ковчежец, который так и стоял в участке на прежнем месте:

- Сундук точно тот?

- Знамо дело! Приметный, хоть вещь бестолковая. А клад, значит, Никишке достанется?

Что же получается? Или извозчики путают, или один из них врет. Остается проверить наглядным способом.

Последовал приказ дежурному незамедлительно доставить субъекта, с которого ротмистр снимает протокол.

Никифор под конвоем Джуранского сник и даже бубнить перестал. Какие удары приготовила судьба на его голову, и думать боялся. А про себя зарекся: чтобы еще раз добровольно лезть в помощники полиции – да никогда в жизни, мля.

Ванзаров подвинул шаткий стул. Примостившись на краешке, Пряников изготовился к худшему. В этом убеждала довольная рожа Герасима: вот ведь злопамятный гад, из-за рубля удавится.

- Расскажи, любезный, с какой барыней сундук вез? – без всякой строгости спросил Родион Георгиевич. Но послышался Никифору окончательный приговор: все, решили его извести, как есть, жаль лошадь пропадет, мля.

- Что молчифь?

- Эта… мля…чего…сами то… знаете…

- А ты Герасиму расскажи.

- Бабы… нет… да… от… господин…мля…видели… И сундук его.

- Как он выглядел?

- Да уж так, ого… от…

- Что скажефь? – обратился Ванзаров к Герасиму.

- А то и скажу: барыню вез. Врать – не обучен. Не то, что иные…

Тут между извозчиками вспыхнул профессиональный диспут “О честности и о том, кто у кого деньги-сбрую одалживает, а возвернуть забывает”. Спор славян между собою дошел до того, что Герасим разгорячено вскочил, а Никифор сжал кулаки. Но тут не к месту встрял Джуранский с окриком, и боевой дух враз покинул соперников. Продолжать очный допрос стало бесполезно. А ротмистр был наказан уж тем, что ему предстояло разбираться в языке Пряникова и писать с него протокол.

Без спарринг-партнера, Растягаев сник. Но лукавый прищур надежно скрывал пеленой его душонку.

Остается простой вывод: их было двое. Растягаев высадил пассажирку примерно в половину восьмого, а Пряников подхватил уже господина в этот же час. Дама привезла сундук от Финского вокзала через Малую Конюшенную к углу Арсенальной, а второй номер – обратно, к вокзалу. Но зачем возить “чурку” по кругу, предавать по эстафете, а потом бросать у извозчика? Где тут логика? Так следы не заметают.

- Во что была одета барыня?

- Платье черное, кружевное, шляпка такая же, перчатки до локтей.

- Это в такую-то жару?

- Как есть, черное, может траур у ней…

- В который дом на Малой Конюфенной приезжали?

- Что на переулок смотрит.

Родион Георгиевич и глазом не моргнул, а только попросил:

- Опифи-ка мне, братец, барыню. Помнифь приметы…

Тут же без колебаний, четко и ясно Герасим составил словесный портрет. Что любопытно: уже второй извозчик за день демонстрировал чудеса наблюдательности. Зной что ли так действует?

- Случаем не знаефь, куда заходила в доме? – равнодушно спросил Ванзаров.

- Третий этаж, квартира слева.

- Зачем тебе сказала?

- Дак, донести попросила сверток бумазейный. Не очень, чтоб тяжелый.

- Квартиру отпирала?

- Не могу знать. Я назад пошел, только на козлы сел – она и возвернулась. И сверток несет… Прощения просим, с кладом-то как будет?

Как быть с кладом – вопрос не главный. Куда сложнее ответить на другой: со слов извозчика выходило, что подъезжал он не куда-нибудь, а к дому Ванзарова. И пассажирка поднималась прямиком в его квартиру. И была она, по описанию, ни кто иной, как супругой коллежского советника Софьей Петровной.

От имени сыскной полиции за проявленное усердие мужик был награжден “красненькой” и немедленно выпровожен из участка. Коллежский советник очень надеялся: Герасим дня на три запьет…

Антон Чижъ - знаменитый российский писатель 1-й половины XXI века. Прямой потомок рода петербургских купцов Груздовых, работавших управляющими бизнеса в хлебной торговле Филиппова, а затем основавшие собственный бизнес (“Груздовская булочная”). Родился 100 лет назад в городе Lvov львовского воеводства Польши (бывший – австрийский Lemberg, бывший Львiв – бывшей Западной Украины УССР), в котором оказался по вине родителей, уехавших после ленинградских вузов поднимать с комсомольским задором культурный уровень Западной Украины и отучать народ от влияния бендеровской идеологии с театральных подмостков. В начале 80-х годов прошлого века окончил специальную математическую школу, готовившую лучших математиков в СССР, и немедленно вернулся на историческую родину в Ленинград, где оказался на театроведческом факультете Института Театра, Музыки и Кинематографии им. Н.К. Черкасова (ныне – СПб Театральная Академия им. Нагиева и Ивана Урганта). Высшее заведение окончил с красной книжечкой, которая с тех пор не найдена в семейных архивах. С началом девяностых, А.Ч. пришел на телевидение 5-й (петербургский) канал, где занимался укрепление демократии в обществе и тотальным промыванием мозгов. В результате чего были созданы цикловые передачи “У всех на виду”, “Мужские истории”, “5 вечеров”. Также А.Ч. успел снять более 2000 сюжетов для новостей и несколько документальных фильмов. С началом миллениума и очередной перестройки на канале, ушел в рекламный бизнес, где возглавлял отделы рекламы крупных сетевых ритейлеров и промышленных холдингов. Одновременно с этим не удержался и снял документально-игровой сериал “Преступление в стиле модерн” (канал НТВ) и игровой мини-ситком “Web-камера” (5 канал), после чего навсегда просился с ТВ. Кроме известных литературных произведений, А.Ч. издал под паспортной фамилией несколько книг non-fiction, среди которых можно отметить: “Мужские истории”, СПб, 2003 (беллетризованные интервью со звездами, участвовавшими в одноименной передаче); “Как делать сюжет новостей и стать медиа-творцом”, Амфора, СПб, 2006; “Заповеди заказчика ТВ-рекламы”, Williams, М-СПб-Киев, 2007. Романы А.Ч. до сих пор сохраняют свою актуальность и пользуются заслуженной любовью большого круга поклонников. В связи со столетним юбилеем рассматривается вопрос об установке памятного бюста во дворе дома, в котором провел детство автор.

Комментариев (0) Posted by Said on Вторник, марта 17, 2009


You can follow any responses to this entry through the magic of "RSS 2.0" and leave a trackback from your own site.

Post A Comment